Алексей Алексеевич Доронин 
Дети августа

Чёрный день – 6

«Дети августа»: Крылов; СПб; 2017
ISBN 978-5-4226-0300-8
Аннотация

50 лет назад мир опустошила ядерная война между сверхдержавами, которая разрушила цивилизацию на Земле и отбросила потомков немногих уцелевших во времена варварства. Сколько раз о подобном читали предки, сколько раз видели такое на телеэкранах и в кино!
Но для их внуков это оказалось суровой реальностью. Им пришлось выживать на отравленном пепелище, в условиях, многократно худших, чем те, которые были у земледельцев и скотоводов древности. На всей территории бывшей России… да и всей Евразии… да и всего мира — нет больше ни одного государства, похожего на прежние. Только разбросанные среди безлюдных земель оазисы жизни, где в дефиците даже чистая вода и плодородная земля. Но люди ничему не научились. И вновь, как и в древние времена, самым лучшим урожаем оказывается тот, который ты отобрал у соседа. Здесь нет хороших и плохих, только свои и чужие. Это мир, где война никогда не заканчивается, потому что ведется не за деньги и не за идею, а за право выжить. Мир, где жареная собака — деликатес, но и вороны идут в котел за милую душу. Где проще найти оружие и артефакты прошлого, чем незатронутый давней войной уголок природы, а на просторах Сибири, Урала и земель по берегам Волги уже говорят на разных диалектах. Здесь жизнь так тяжела, что даже приход большой моторизированной орды крестьяне, гнущие спину на мелких феодалов, встречают с радостью и надеждой на перемены. Ну а те, кто не радуются… становятся пылью под ногами человека, который называет себя Уполномоченный. Он — пастырь народов и сотрясатель вселенной. Ему служат выходцы из разных наций и племен бывшей России. Его бронированные грузовики-«дредноуты» — его карающий меч. Армии и ополчения разбегаются перед ним, города сдаются без боя.
Но вот одному из его отрядов попадаются на пути два мирных поселения на самом краю обитаемых земель. И вновь, как уже бывало много раз, мирные люди, не хотевшие воевать, могут остановить зло только встречным пожаром своей испепеляющей ненависти.

Алексей Доронин
ДЕТИ АВГУСТА

«Если добро не может победить, надо сделать так, чтоб победа досталась злу как можно дороже».
Неизвестный

Памяти моего отца А. В. Доронина. 

Пролог. Эпоха человечности

«Был июль, понедельник, девять двадцать по Гринвичу.
Место это когда-нибудь назовут Конго. Или Заиром. Или Ботсваной. Но пройдут еще сотни тысяч лет, прежде чем кто-то на Земле придумает слова для обозначения времени и места. А пока это была просто саванна — равнина, перемежающаяся островками невысоких деревьев.
В горячем воздухе кружилась пыль, над землей плыло знойное марево. У древнего пересыхающего озера, недалеко от медленно текущей мутной реки сошлись две стаи вставших на задние лапы зверей. Сошлись не на жизнь, а насмерть, решая древним и проверенным способом, кому быть, а кому нет.
Они еще не знали правильного строя и сражались густой толпой, мешая друг другу, толкаясь волосатыми локтями и не слыша в кровавой сутолоке своих вождей. Последним же было не до отдачи команд: они не прятались за спинами своих воинов, а бились впереди всех — не самые умные, но самые крупные и свирепые особи, способные кулаками и пинками доказать свое право на лидерство.
Им не нужны были даже шкуры убитых животных — климат этого края вблизи экватора был теплым, хотя глобальное похолодание уже начало постепенно сковывать почвы льдами в северных широтах Евразии. Для холодных ночей тела этих существ были покрыты густым волосом, который делал их еще более похожими на недальних родичей, передвигавшихся на четырех ногах.
В руках у них были дубины, выломанные из целых стволов молодых деревьев, некоторые даже с зелеными листьями, и острые камни, расколотые самой природой. Ни точить, ни заострять, ни обжигать на огне эти существа еще не умели.
Их голосовые связки почти не отличались от тех, что есть у современных людей, но язык тоже больше напоминал звуки, которые могут издавать звери. В нем переплелись уханье шимпанзе и орангутанга, рев голодной или впавшей в гон гориллы, рычание рассерженного бабуина.
Но было отличие: в их глазах уже жила искра разума. И эта искра воспламенила топливо бурливших инстинктов, сделав их в тысячу раз опаснее любых хищников, хотя от природы они были травоядны и зубы и ногти имели плоские. Когда-нибудь она даст им силу и подвигнет на великие свершения. Она подарит им огонь, чтобы они могли обогревать свои убогие жилища, готовить пищу и закалять в нем свое оружие. Огонь, который при случае всегда будет готов поглотить и их хижины, и их самих. Огонь, который однажды сам станет оружием и сделает их повелителями Земли.
Надолго ли? И не для того ли, чтоб обречь на страшную погибель и обратить в прах?
Дерущиеся не могли этого знать. Они жили одним днем, не помня о прошлом и не думая о будущем. Просто не представляя себе этих категорий.
Здесь, в девственной саванне у них было много врагов. Львы, леопарды и гиены могли разорвать их слабые тела своими когтями и клыками, а свирепые носороги и даже обманчиво добродушные слоны — пронзить рогом или бивнем, либо втоптать в грязь ножищами, превратив в кровавую кашу.
Но самым страшным врагом в этот момент истории стали для них им подобные. Еще не так много было на Земле этих странных существ, почти не выделяющихся из большой семьи своих генетических родственников. Но пути их пересекались часто, потому что они редко оставались долго на одном месте, а инстинкт вел их по одним и тем же маршрутам вдоль рек, богатых рыбой, на берегах которых росло много плодовых деревьев и съедобных растений. Раньше они были обитателями влажных экваториальных лесов. В этом эдемском саду детство человечества проходило довольно благополучно, на диете из фруктов, и у каждого всегда было готовое убежище от врагов среди ветвей над головой. Но когда климат начал медленно изменяться, вслед за ним начала меняться флора и фауна. Саванна наступала на леса, а на саванну наступала пустыня. Им оставалось или приспосабливаться, или умирать. И это приспосабливание включало в себя способность отбивать хорошие места для стойбищ у более слабых соседей.
Они достигали половой зрелости значительно раньше современных людей, и в этом был резон. Ведь они редко доживали до тридцати лет — и каждый третий погибал от рук сородича: либо из враждебного племени, либо во внутриплеменной сваре из-за самок, пищи или места в иерархии.

Взметнулся пущенный сильной рукой камень, и один из воинов — хозяев этой лощины — с диким воем покатился по траве. Поднялась и опустилась огромная дубина, больше похожая на вырванное с корнем дерево, и другой без звука упал навзничь с проломленным черепом, из которого вытекало в пыль серое вещество самого совершенного в мире мозга — кто-то из дерущихся тут же вляпался в него грязной мозолистой пяткой.
Их оружие было примитивно, но ярость уже бурлила и клокотала в них. Они были людьми, и они пришли на эту землю, чтобы сеять и пожинать смерть.
Но первым человеком стал не тот примат, который разбил дубиной или камнем голову своему сородичу. Это могла сделать и обезьяна. Первым человеком стал тот, кто совершил это в составе организованной группы, распределив роли и продумав под своим еще очень низким лбом простенький план действий.
А может, человеком стал тот, кто убил и понял, что поступил плохо? Но все равно делал так вновь и вновь, потому что такое поведение сулило эволюционную выгоду и экономию энергии, находясь во власти страшного дуализма, разорванности надвое. Так вместе с разумом родилось зло, которого не было ни во вселенной косной материи, ни в царстве бессловесных тварей.

Казалось, бой будет продолжаться бесконечно, но вот одно племя начало медленно отступать под натиском превосходящих сил. Они не были слабее телом и духом, но их брали числом.
Они попытались прорваться к реке, но их окружили со всех сторон с намерением истребить до последнего. Положение казалось безвыходным, но они не собирались сдаваться. Да и не могли — ценой поражения была гибель, а призом, который получает победитель, являлась жизнь. Оба племени это интуитивно понимали, поэтому дрались насмерть.
Упавшие хватали дерущихся за ноги, впивались, как волки, в лодыжки и пытались повалить на землю. Трещали кости, рвались жилы и мышцы. Сбившись в одну массу дерущейся плоти, странные существа рычали и вопили так, что травоядные удирали прочь от этого места на расстояние дневного перехода. Хищники навострили уши и тоже удалились на безопасное расстояние. Только гиены и волки втянули носами воздух и подошли чуть ближе, несколько рогатых воронов с черно-красным оперением вспорхнули на ветку развесистой акации, да где-то в вышине среди низких облаков промелькнула точка: это нес свой дневной дозор стервятник. Сегодня у них будет пир. Но не раньше, чем эти непонятные двуногие отойдут подальше от вкусной добычи из мяса и крови.
Битва между тем продолжалась. С глухим стуком и мокрым хлюпаньем обрушивались на головы дубины, врезались в квадратные челюсти костлявые кулаки. Но уже становилось понятно, что перевес — на стороне пришельцев.
Захватчики и обороняющиеся настолько похожи, что их и не отличить — это был один подвид гоминидов. Понятия „язык“ в эпоху первобытной лингвистической непрерывности еще не было, на жесты и мимику приходилось больше половины информации, которую гоминиды могли передавать. Но так как они приходились друг другу кровными родственниками, происходя от общего прапрапрадеда, жившего с десяток поколений назад, их уханье и взревывание имело много общих черт. Хотя даже частей речи еще не было.
„Ух!“, „Эх!“, „Ха!“, „Г-р-р-р!“ — с такими звуками шла битва.
И вот уже то один, то другой из обороняющейся стаи падал, чтобы больше не подняться, а на немногих воинов, которые пытались отбиться, встав спиной к каменистой осыпи на берегу реки, навалились скопом. Вскоре над толпой были воздеты руки с их окровавленными головами — безглазыми, расплющенными, с отгрызенными в порыве ярости ушами и носами.
Битва закончилась. Как только триумфаторы перевели дух, поле брани превратилось в пиршественный стол. Измученные бескормицей победители без стеснения ели побежденных. Они были чисты и наивны, как дети, и еще не осознали радости убийства ради убийства. Но у них настали трудные времена в последние два месяца (слова „месяц“ они тоже не знали, хотя движение луны по небу их иногда занимало), потому что племя неумеренно разрослось и истребило или распугало всю добычу в окрестностях. От скученности на стойбище, где они прожили почти полгода, начались болезни, люди начали слабеть и умирать. А тут еще и страшная засуха случилась.
Причинно-следственной связи между гниющими отбросами и нечистотами, над которыми жужжали мухи, и начавшимся мором, они не могли видеть. Но когда умерло десятка два взрослых особей, безотчетный страх заставил остальных покинуть стойбище и пойти искать новое. На удобной излучине реки в пяти десятках километров к югу место было, к несчастью, занято. Можно было идти дальше, можно было удалиться от живительной реки, но они, хоть и не знали чисел, поняли, что их больше, чем живущих в этой роще гоминидов. Поэтому с ходу, не тратя время на политесы, вступили в бой, подбирая камни и выламывая дубинки прямо на ходу.

Не имея еще каменных топоров и костяных пил, победители рвали сырую плоть острыми ногтями и зубами. Трапеза продолжалась весь день. Своих женщин пустили к добыче только под вечер. Те оставили немного мяска и детям, пожевав его для тех, кто не имел своих достаточно прочных постоянных зубов.
Чуть поодаль жались молодые самки побежденного племени — детенышей и старух уже убили, но им сохранили жизнь. В нелегкий год племя пришельцев потеряло почти всех женщин, поэтому уставшие после боя самцы, не имея ни малейшего понятия о задачах демографии, чувствовали чисто инстинктивную потребность оставить чужих самок в живых. Те вскоре сами про все забудут и станут как ни в чем не бывало спариваться с победителями, так же, как это сделала бы львица, самка лисы или песца.
Молодых самок тоже можно было убить и съесть — на том отрезке палеолита, когда проточеловеческие семьи из одного самца и нескольких самок уже уступили место более крупным родовым группам, устоявшихся моральных норм и табу не было. Но пока их решили оставить, а вскоре о „чужеродности“ этих женщин забудут — даже пахнуть они будут, как „свои“. Вряд ли кто-то из героев этой битвы смог бы вспомнить события, имевшие место месяц назад, до этого уровня неокортекс у них еще не развился.
Этих женщин признали бы пригодными для спаривания, даже если бы они принадлежали к немного другому виду гоминидов. Такие тонкости брутальных обитателей саванны мало заботили.
Самки не были коллективной собственностью, поэтому после нескольких драк были быстро распределены среди самых сильных и свирепых. Природа, безусловно, одобряла такой выбор. Если будет много пищи, то всех родившихся после таких союзов детей можно прокормить. А если не будет… их всегда можно съесть или выбросить.
Как и для их животных предков, конформизм и агрессивность были двумя краеугольными камнями успешности выживания этих существ. Но уже среди них и их потомков будут то и дело появляться те, кто не захочет идти проторенными тропами. Кто попытается поймать голыми руками живого волка или принести в пещеру на палке огонь с подожженного молнией дерева.
Никто не узнает, сколько из них погибнет от этих действий, а сколько будет убито или изгнано своими сородичами от греха подальше. Но именно они поведут человечество по пути, который, как мы знаем теперь, закончится сокрушительным падением — обратно в прах.
Из пещер — к звездам. И обратно в пещеры.
Но не их это вина. А тех, в ком голос инстинктов палеолита будет и через многие сотни тысяч лет сильнее голоса разума.
На следующий день после боя победители лежали на траве, гладили себя по полным животам и лакомились костным мозгом. Светило солнце, благословляя на новые свершения человеческий разум…
Пройдет много лет, и один из дальних потомков тех, кто победил в битве на этой реке напишет, что уже самый факт происхождения человека из животного царства обуславливает собой то, что человек никогда не освободится полностью от свойств, присущих животному, и, следовательно, речь может идти только… о различной степени животности или человечности».

Высокий седой старик отложил книгу, оторвавшись от чтения зарисовки, которую он поместил во вступление. Пожелтевшие листы, покрытые мелким машинописным текстом, зашелестели под узловатыми пальцами. На мгновение он попытался поднять книгу и поднести ближе к глазам, но тут же поплатился за это — тяжелый том выпал из рук и упал на пол с глухим стуком. Старик наклонился, превозмогая боль в затекшей спине, поднял его и положил на стол.
Слабость в верхних конечностях, ломота в нижних, да и с позвоночником не все в порядке… Расплата за долгие годы на пути испытаний, хотя почти все, кого он знал, сошли с дистанции гораздо раньше. В прежнем мире он был бы давно на пенсии. Конечно, если бы правительство не подняло пенсионный возраст…
Он еще раз перелистал все от первой до последней страницы. «Вот так и жизнь прошла», — подумалось ему. И мысль эта заставила его поморщиться, хотя он и смирился с ней уже давно.
За деревянной рамой наступало утро. Штора была отдернута, и Александр Данилов видел, как вдали выступают из тумана силуэты полуразрушенных домов.
Он просидел всю ночь, перечитывая труд своей жизни. Да, получилось не то, что он хотел. Он хотел написать учебник, а получилась притча, сотканная из миниатюр. Рассказ об идущем сквозь века Человеке-творце и разрушителе.
Труд был почти готов, осталось только подставить имя автора на титульном листе.
«А. Данилов».
Иногда вспоминалось, что вроде бы он Александр Сергеевич. Но его не очень часто кто-то звал по имени и отчеству. Во-первых, их жизнь была слишком примитивной для такого церемонного обращения. А во-вторых, несмотря на всю свою довоенную ученость, он был человеком простым в общении и никогда не напускал на себя важности. Сам себя он в здравом уме никогда не стал бы называть «Сергеичем». Для него это было бы лишним напоминанием о возрасте.
«Нет уж лучше Александр Данилов-старший. Почти как Дюма-отец или Рони-старший. Тот тоже писал про первобытных дикарей».
Потому что теперь был еще один Саша Данилов, можно перепутать. И эта мысль заставила его улыбнуться, вернула толику оптимизма.
Жизнь продолжалась. Несмотря на Войну и те отметины, которые она оставила, несмотря на исчезновение большинства вещей и понятий, которые в детстве казались незыблемыми. Рождались и взрослели дети, собирались урожаи, устраивался быт.
Но… как же это все хрупко!
Чтение собственных записок о войнах минувшей эпохи заставило его подумать о том, что их десятилетия мира и унылого тихого прозябания — не более чем случайная флуктуация. И что вокруг, за пределами их мирка, жизнь могла протекать совсем иначе.
А когда из-за старой обогатительной фабрики взлетела стая ворон, старый Александр Данилов и вовсе помрачнел. Более дурного знака трудно представить, сказала бы Алиса.

Часть 1. Между Волгой и Доном

Россия — это ледяная пустыня, по которой бродит лихой человек с топором.
К.П. Победоносцев

Если кто голову человека, которую его враг посадил на кол, осмелится снять без позволения судьи или того, кто ее посадил на кол, присуждается к уплате 15 солидов. 
из «Салической правды»

Интермедия 1. Муравейник

Вечером всех уцелевших согнали на площадь. Это была даже не площадь, а гладкая земляная площадка, когда-то давно засыпанная гравием и разровненная бульдозерами. С тех пор пять десятков лет ее утаптывали ноги жителей города. Тут проводились торги и стояли несколько палаток. Здесь же казнили преступников и делали важные объявления авторитетные люди. Здесь же продавали в пользование человеческий товар — и на одну ночь, и навсегда. С этим тут было просто.
А теперь прежние обитатели города, который местные звали Муравейником, стояли сами как невольники — избитые, замордованные и трясущиеся от страха. А вокруг носились на конях и палили вверх из карабинов, оглашая воздух гортанными криками, вчерашние молчаливые пастухи в лохматых овечьих шапках. Те, что пришли в городок на Волге, чтобы дешево продать табун таких нужных в хозяйстве лошадей. А ночью вдруг оказалось, что у всех у них есть оружие. Следом прикатила целая орда на колесах и взяла поселок при железнодорожной станции малой кровью. Малой со своей стороны.
Сейчас коневоды вели себя совсем иначе. Вот один налетел как коршун, ударом плети рассек лицо пожилому мужику, пытавшемуся закрыть собой светловолосую девушку лет шестнадцати, а ее подхватил за подмышки и перекинул через круп лошади, как куль с мукой. Та даже не пикнула, только ногами задрыгала. Подлетели и другие всадники, хватая на скаку то одну девку, то другую, от души прохаживаясь по спинам мужчин кнутами из сыромятной кожи.
Вскоре подошли и пешие — бойцы в зеленом и сером камуфляже, потрепанном и залатанном. Пришли разбирать живую добычу, которую так ждали. Переругиваясь с пастухами, потащили прочь женщин чуть постарше, но тоже неплохих, мясистых. Городок был сытый, богатый… по нынешним временам. Но женщин, как и детей, тут было мало. Раз в пять меньше, чем взрослых мужчин. Обычная пропорция для места, куда люди свободно приходят и уходят.

В километре чернела огромная река, уже освободившаяся ото льда, но все еще чудовищно холодная, полная нерастаявших льдин. Берег был отвесным, и пятерых человек завоеватели, просто развлекаясь, столкнули вниз со склона. Те были еще живы, когда бултыхнулись в воду у самого берега.
Вдали застыл севший на мель контейнеровоз, словно мертвый Левиафан или Ноев ковчег, нашедший свою сушу. Опора моста, которую он когда-то протаранил, рассекла его носовую часть, как нож, и остановила движение огромной туши, ослепленной ударом атомной вспышки. Мост тогда устоял, но за эти годы наполовину обрушился. На последнем целом пролете с левого берега у самого края огромная фура свесилась вниз, словно передумав в последний момент и удержавшись от задуманного самоубийства.
Чуть подальше к северу на горизонте видны были новостройки Саратова, похожие на гнилые поломанные зубы.
Светило солнце, хотя и собиралось уже спрятаться за холмами.
Тех, кто пытался сопротивляться, и просто мужчин, попавших под руку, плотно набили в белый вагон-рефрижератор.
Теперь те бойцы из штурмовых отрядов, кому женщин и добычи не досталось, разбились на две команды. Бойцы стреляли по очереди из автоматов по тонким стенкам, держа стволы чуть вниз и прислушиваясь к воплям внутри. После каждого выстрела самые молодые шли выволакивать тела за ноги и складывать в кучу. Обе кучи были примерно одинаковые. Из-под дверей вагона натекла лужа крови, и темная неровная дорожка осталась в грязи там, где тащили трупы. Каждый выстрел сопровождался хохотом и глумливыми комментариями. Специально отобранные люди из старших следили, чтоб никто не жульничал. Стреляли одиночными. Играли не на добычу, а на интерес. В другие дни пленных, бывало, разрывали с помощью БМП, но обе машины еще с зимы стояли в ремонтных боксах.
Тощий боец в вязаной шапке, из-под которой торчали слипшиеся волосы, снимал всё на облупившийся смартфон с треснутым стеклом, в котором работала только камера и мобильные игры. На шее у него болтались два амулета на цепочках из тусклого серебра — один из автоматной гильзы с высверленными дырочками, второй — эмалированный значок с изображением атома. «Ликвидатору… на Чернобыльской АЭС» — можно было разобрать слова.
Неподалеку в старом пассажирском вагоне сбились в кучку дети от года до десяти. Они уже даже не плакали, а молча тряслись. Каждый выстрел заставлял их пригибаться все ниже к полу. Только двое или трое то и дело украдкой поднимались, выглядывая из окон.
По бревенчатым домам и утепленным жилым вагонам ходили вразвалочку автоматчики в расстегнутых бушлатах, потные и раскрасневшиеся. Они практиковали древнее, как сама цивилизация, искусство грабежа побежденного города. Из распахнутых окон летели вещи, стоял звон бьющегося стекла и треск разрываемой материи. И хотя отряды поделили между собой концы беспорядочно застроенного поселения, там и сям то и дело вспыхивали ссоры, мелькали кулаки. Но до стрельбы не доходило.
Кто-то уже нашел цистерну с этиловым спиртом и уже подсоединил к сливному прибору — самодельному крану на боку — резиновый шланг. Це-два-аш-пять-о-аш полилось из кое-как прикрепленной трубки прямо в ведерки и канистры. Брызги летели во все стороны. А кто-то удовлетворился малым, найдя в одном из домов бутыль самогона или того же «чистого».
Несколько человек, важных и дородных, одетых в форму довоенных офицеров, с разноцветными пестрыми нашивками, не участвовали в гульбище, а смотрели на него со снисходительными усмешками, стоя на возвышении — площадке у будки регулировщика.
Внезапно по всему войску будто прошел электрический ток. Вооруженные люди побросали свои занятия и застыли, повернув головы в одну сторону.
Там с юга по старой асфальтированной дороге приближался автомобиль с непропорционально большими колесами. Верх его сверкал черным лаком, низ был заляпан грязью, бампер украшен шипами, на крыше стоял двойной прожектор.
Он затормозил возле бетонного перрона, где когда-то останавливались приходящие на эту сортировочную станцию пассажирские поезда. Дверца распахнулась, и верзила, сидевший на водительском сиденье, побежал открывать заднюю дверь.
Человек в черном кашемировом пальто и начищенных ботинках с помощью водителя сошел на землю. На вид ему около сорока, лицо гладко выбрито. Он был среднего роста и обычного телосложения. Если бы не щегольской наряд и непривычно (для новой эпохи) холеное лицо, внешность его была бы неприметной и не запоминающейся. Уже посеребренные сединой волосы коротко подстрижены, но даже такая стрижка не могла скрыть неровные залысины — какие бывают не от старости, а от перенесенной болезни. На нем были чуть затемненные дымчатые очки, будто глаза его не выносили яркого солнца.
Но под его взглядом шестерым стоящим в карауле бойцам, которые вышли встречать приехавших, сразу стало неуютно.
Все они были одеты в бронежилеты от комплекта «Ратник» и вооружены «калашами» той серии, где вместо деревянных частей использован черный полиамид. Их можно было принять за солдат прежней армии, если бы не сизая щетина, грязные, давно не мытые шеи да защитные амулеты на этих шеях. Впрочем, у двоих амулетов не было, вместо них были нашиты на рукава значки-обереги.
Чуть прихрамывая, с чересчур прямой спиной и высоко поднятой головой, гость прошел вдоль ряда застывших как истуканы стражников, коротко кивнув им. Навстречу ему уже спешил плотный, усатый человек в темно-зеленой куртке, камуфляжный рисунок которой напоминал переплетенные листья, и в кепке такой же окраски. И если наряд первого сиял, то этот — весь припорошен пылью. Несмотря на прохладный апрельский день, лицо его было потным.
Вместе они поднялись на смотровую площадку и встали, опершись об перила. Позади них застыли два командира отрядов.
— Ну, с победой тебя, дорогой друг, — произнес человек в пальто, с возвышения озирая окрестности и вдыхая воздух, пахнущий гарью, бензином и порохом.
— Мрази это заслужили. Но мы не ждали вас так рано.
— Я вижу. Что-то ты слишком отпустил удила. Да, я разрешил отметить… Но погуляли и хватит! Чтоб через час был порядок. Казните осужденных… как обычно.
— Будет сделано… — круглолицый в камуфляжной куртке осекся, словно хотел произнести имя, но вовремя остановился. — Так точно, товарищ Уполномоченный!
Адъютант в лисьем малахае сразу побежал доводить приказ. Забухали тяжелые сапожищи по лесенке.
— А что делать с городом?
— Каким еще городом? — переспросил человек в пальто, приподняв очки. — Ты этот крысиный угол так назвал, Генерал? Спалить и сравнять с землей. Я хочу, чтоб этот гадюшник был напоминанием, что бывает… за наглость. Этим мы много жизней сбережем, увидишь.
— Слушаюсь. А с пленными… Ваше превосходительство?
— Женщин… симпатичных — бойцам. Ну не отбирать же у них?.. — улыбка того, кого назвали «Ваше превосходительство», стала глумливо-понимающей. — Пусть выпустят пар. Разрешаю взять их в наш лагерь. А после, как надоедят — в мастерские! Страшных и старых — сразу в мастерские. К осени надо много одежды починить. Тех, кто ни к чему не годен… выкиньте на трассе подальше отсюда. Мужиков — в дорожные бригады. Я видел тут недалеко гравийный карьер. Пусть крупные ямы закапывают. На трассе отсюда до Сызрани не проехать! Детей и совсем дряхлых — оставьте тут. Нам они без надобности. Ну а что делать с вещами, ты знаешь сам. Все, что горит и что мы не можем увезти за один прием — спалить. Сейчас, как только мы отъедем, придут деревенские. Они уже свою долю получили. Мародерствовать тут им будет слишком жирно. А держать здесь караул я не буду. У меня сейчас каждый человек на счету.
Вскоре, фырча и изрыгая дым, подъехал бортовой КамАЗ — грязное чудовище, которое, как и все дожившие до этой поры машины, собрали из десятка погибших собратьев. Людей из рефрижератора, многие из которых зажимали окровавленные раны, вывели и погрузили в него, крепко связав им руки. Некоторых пришлось швырять.
На лицах их на секунду мелькнула надежда. Но только на секунду, потому что им тут же начали надевать петли на шеи.
Между двумя столбами уже был натянут на высоте в три метра стальной трос. Кто-то из пленных запричитал, один завыл в голос, но остальные молча смотрели на эти приготовления, лишь тихо перешептываясь. Люди от природы склонны до последнего думать, что какое-нибудь чудо или чья-то милость спасет их.
Но не в этот раз. Человек в пальто махнул рукой, водитель нажал на газ — мотора он не глушил — и со всей скоростью, на которую был способен, грузовик рванулся вперед. Пленные повисли над пустотой как связка чеснока или лука. Почти все из них умерли сразу от того, что хрустнули их шеи, но несколько еще подергались, пуча глаза и хрипя.
Тех из вагона, кто не мог идти, добили на месте выстрелами в упор, а одному просто проломили череп прикладом. А женщин тем временем уже загоняли в несколько грузовиков с тентами, не жалея ударов плетью. Над площадью стояли плач, брань и дикие крики.
— Так-то лучше, — произнес человек в пальто, взглянув на часы. — Теперь ведите «отцов города». Всех местных начальников. Повесьте их еще выше, на ЛЭП, чтоб оттуда смотрели!
Генерал кинулся давать распоряжения, а тот, кого называли «Превосходительство» повернулся к толпе остальных жителей, сжавшихся в кольце боевиков, словно овцы под охраной волков, и громко произнес:
— Вот к чему привела ваша жадность! Вы расстроили меня, вашего благодарителя и защитника! Молчите? Стыдно? Теперь будете работать. И может, мы простим… Бойцы!! — он повернулся к рваному строю, вооруженному «калашами», винтовками и карабинами СКС. — У вас еще час! После этого уходим. Всю добычу, какую сможете увезти, можете взять с собой!
Дружный радостный рев был ему ответом.
Коротко кивнув и получив разрешение идти, два мордатых командира побежали к своим отрядам.
Тем временем один из бойцов с туловищем как пивной бочонок, в черной лохматой шапке и с такой же бородой, уже успевший принять на грудь, заметил, что старик, чье лицо было рассечено ударом наискось, закрывает одеялом прижавшуюся к стене вагона девочку.
— А это ты кого прячешь? — дыша винным перегаром, он подлетел к деду. — Девку? Даже двух?! А ну покажи! Убери одеяло, а то зарублю! — в его руках появился нож с широким зазубренным лезвием.
С выражением обреченности в глазах старик повиновался.
Одеяло упало на землю. Какое-то мгновение взгляд здоровяка в шапке не мог сфокусироваться на странном силуэте, у которого явно чего-то не хватало. То ли рук, то ли ног… Для двух людей… А когда понял, то отскочил, крестясь и отплевываясь.
— Нечистая сила! Уродка… Сжечь ее надо.
— Да ладно тебе, Чингиз, — усмехнулся за его спиной боец в вязаной шапке по кличке Фотограф, снимая редкий экземпляр на свой «Ipod». — Была б она… они постарше, взял бы обеих. А так они еще зеленые. Оставь, один хер она долго не протянет, скопытится. Ты гляди, как смотрят! Того и гляди за палец тяпнут… Пошли отсюдова. А то у меня аппетит на жратву и нормальных баб пропадет.

Внутри салон просторного полноприводного джипа, поставленного на шасси от ГАЗ-66, был обшит скрипучей кожей, прибитой золочеными гвоздями. Накидкой на кресла служил театральный гобелен. Стекла были тонированы.
Отпустив телохранителя и шофера и оставшись наедине, двое вождей перешли на более неформальный разговор.
— Ну как тебе, Михалыч? Я был крут? — спросил человек с колючим взглядом у одетого в военную форму.
— Как всегда, Виктор, — ответил его визави. Хоть он и держался вольнее, но все равно было ясно, кто из них главный. — Как всегда. Ты просто натуральный темный властелин.
— Не завидуешь? Не думаешь, что у тебя получилось бы лучше? Все-таки это ты смотрел кино про таких деятелей. На большой «плазме». На хате мэра, которого твой батя грохнул. Смотрел и тушенку из банки лопал. А я в это время… — тот, кого назвали Виктор, кашлянул и поморщился, — ловил рыбу из-подо льда на собственное живое мясо. А еще рылся в шлаке, чтоб спекшуюся карамельку найти. И подстреленному голубю радовался, как чуду. И жратву отбирал у тех, кто послабже.
На нем теперь был черный кожаный пиджак, очки он снял. Тускло-серые глаза были такими колючим и пронзительными, что казались маленькими льдинками. В них всегда, даже сейчас, читались угроза и вызов.
— Да какая зависть? Такую ношу на себе несешь. Никто не сделал бы этого лучше.
— Вот-вот. Да знали бы они, — человек в пиджаке указал куда-то за окно, — что я не для себя стараюсь… а для них. Мне лично хватило бы десяти поселков, чтоб кормиться. А все остальное — ради будущего… Вот видишь, Мишаня. Твой папа был комендантом города. Ты на большом корабле плавал, на греческом острове бывал. А мой батя был вором и бродягой. Я его в глаза не видал. И всего добился сам. А ты — благодаря мне. Просто помни об этом.
«Помни об этом, если что-то задумаешь», — прозвучало в его словах.
— Да что ты себе в голову вбил, друг? Я за тебя жизнь положу. Как и любой здесь. Давай накатим, мы тут у них такой винный погреб захватили.
— Черт с тобой. Наливай. Дела маленько подождут. Что это там за фура стоит у ворот? С черепами на капоте.
— Захватили как трофей. Раньше какому-то клубу мотоциклистов принадлежала, по спецзаказу, говорят, сделана. Движок — зверь. Заберешь?
— Отдай Марату. Мне под штабную не подойдет, а он пусть броню навесит и ездит.
Они выпили вина и коньяка, заев вяленым мясом ягненка и свежим ноздреватым хлебом. В широкий и длинный салон вмещался даже столик.
После этого человек в пиджаке снял пиджак и развалился на заднем сиденье, расстегнув воротник белой рубашки.
— Я посплю часов шесть. Заботы о вас меня утомили. Ты сказал Нигматуллину, чтоб он принял командование? Зер гуд. Садись за руль и гони домой. Скажи там Шонхору приготовить утку с травами. Ту, которую его пацаны подстрелили на болотах. Только женам моим не отдавай. Глупые бабы могут испортить все на свете, даже ощипать нормально не сумеют. Маникурт у них на руках, епта…
Через минуту он уже храпел, а тот, кого называли Генерал, осторожно вывел джип на раздолбанную за пятьдесят лет разрухи дорогу. За ним поехали УАЗ сопровождения и пикап с пулеметом ДШК на треноге. У этих автомобилей с глушителями было все в порядке, и они не ревели, как почти все остальные в войске.

Через час вся вооруженная ватага в семьсот человек уже расселась по машинам. Огромные грузовики, почти каждый из которых был увенчан пулеметом, на ходу строились в колонну. Пленных мужиков конники кнутами погнали пешком на юг, к карьеру. Из хрипящих колонок, прикрученных к крыше одного из микроавтобусов, ударил марш композитора Любэ.
А там, где когда-то стоял многолюдный город из вагонов и деревянных срубов, все стало пусто и мертво. Ветер гонял по переулкам между руинами и пепелищами обрывки ткани и бумаги. Выбравшись из плацкартного вагона, плакали в голос дети. Стояли, держась за стены, или шатались от ветра полумертвые от побоев старики.
Над землей стелился черный дым. На железной ферме столба был распят труп с примотанной цепью табличкой. Можно было разглядеть буквы: «Так будет с каждым».
За одним из пикапов, замыкавших строй, метров сто волочился по земле привязанный канатом человек. Но потом веревка зацепилась за какую-то неровность дороги, и произведенная в Японии машина чуть не улетела в кювет. Потирая красное от удара ухо, выскочил водитель в каракулевой шапке, обрезал ножом веревку. На изломанное тело раба он даже не взглянул, и пикап с пулеметом умчался прочь, догонять уходящую автоколонну.
Когда люди отъехали достаточно далеко, на место резни начали слетаться первые вороны.
Они гнездились в Саратове — на деревьях, предпочитая мертвые и высохшие, дуплистые. Многие гнезда были высокотехнологичными — с каркасом из проволоки, пластика, изнутри выложенные поролоном, тканью или стекловатой. Уж кто-кто, а эти птицы умели пользоваться тем, что осталось от цивилизации.
Вороны носятся в небе, и в их движении виден свой порядок. Они похожи на закручивающуюся спираль смерча. Целая маленькая туча ворон. Они следовали за армией Защитника и Благодарителя и умели отличать людей, которые обеспечивали их пищей. Даже знали в лицо отдельных командиров, чей труд давал им больше всего еды. В их маленьких умных глазках было понимание многих вещей, о которых даже не все двуногие догадывались.
Они умели отличать одних людей от других, опасных — от неопасных. И пока эти люди, у которых продолжением рук служат длинные стреляющие палки, не ушли, они не притронулись к добыче. А вот тех, кто остался — слабых и пахнущих кровью, вороны не боялись. Это не враги, а будущее мясо.
Одичавшие собаки подоспели, когда самые вкусные части уже были съедены. Но и собаки пировали недолго — их прогнали более сильные и крупные волки.
Приближалась ночь.
Несколько туч набежали, но так и улетели прочь, не пролив ни капли дождя. Они не могли закрыть солнца, которое продолжало смотреть с неба, хоть один край его уже опустился за холмами. Вечное и неизменное… на человеческий мимолетный взгляд. Сколько оно всего видело и не краснело.
И не покраснеет, пока не придет ему черед умирать.

Глава 1. Окурок

Они пришли с юго-востока. Свалились внезапно, как снег на голову, застав врасплох и деревню Калачевку, и пять соседних с ней сел и деревень, и господствовавшего над ними Михаила Давидовича Гогоберидзе, старшего сына держателя контрольного пакета акций крупной розничной сети с отделениями в ста двадцати городах России. А ныне — просто мелкого сельского феодала с армией в двести человек, с тремя танками и пятью БМП. Правда, все боевые машины были с неисправной ходовой частью и имели давно севшие аккумуляторы, но об этом мало кто знал.
Еще вечером прошлого дня люди Михаила Давидовича, которого за глаза звали просто Гога, приезжали в Калачевку на двух УАЗах и пулеметном пикапе. Пугали, угрожали, что всех расстреляют, если найдут хоть одного лазутчика.
Когда-то они носили черную форму довоенного чопа , который охранял «Магнат», но та давно истрепалась (как расшифровывается «ЧОП» почти никто уже не помнил, и люди считали это обычным словом). Теперь архаровцы были одеты в разномастный камуфляж и так же разнообразно были вооружены.
Они стреляли в воздух, стучали прикладами в двери, матерились, проверяли сараи и пустые коровники, ходили с фонарями по заброшенным избам, вламывались и в жилые — не обращая внимание на живущих там людей. Избивали тех, кто хоть взглядом выражал свое негодование — но не до увечий. Что-то их удерживало.
Обошлось без убийств. Калачевцы знали, что с этими ребятами шутки плохи, поэтому молчали, терпели, даже кровь утирать сразу не торопились, чтоб еще не добавили.
Но те ничего не нашли и уехали восвояси, наказав всем местным сидеть по домам. С собой никого не забрали и оружия не дали. Даже у цепных псов Гоги хватало ума понять, против кого это оружие будет при случае повернуто. Зато на три дня они от щедрот своего хозяина освободили калачевцев от обязательной барщины. И это немного подняло людям настроение.
Поскольку сезон сельхозработ закончился, а новый еще не начался, барщину местные отрабатывали тем, что несли из бывшего областного центра полезные вещички. По сути своей это был скорее оброк, но Гога или его завхоз по кличке Бобер, он же выслужившийся из местных Эдик Бобриков, который отвечал за прием, оценку и хранение ценностей, таких тонкостей не знали. Называлось это «ходить на Сталинград».
Все у людей Гогоберидзе было, по их словам, под контролем, но калачевцев не провести — они видели неуверенность на лицах, граничащую со страхом. А у одного здорового быка увидели на руке свежую повязку, пропитанную кровью. И вряд ли он порезался, когда брился. А многих заметных головорезов недоставало, хотя они обычно всегда участвовали в таких рейдах. Все это могло означать только одно. Трон старого аллигатора зашатался. На силу нашлась другая сила, и в беспросветной тьме, в которой они жили последние несчетные годы, забрезжил для них луч надежды.
Земля полнилась слухами о приближении чего-то неведомого. Их источником в Калачевке была бабушка Стеша.
Мало кто знал, что когда-то бездну времени назад ее звали не Степанида, а Стефания. И хотя имя ей дали родители не в честь автора книги про гламурных вампиров, оно до определенного времени определяло ее судьбу. Стефа удачно вышла замуж, сдав в долгосрочный лизинг свое тело, тогда еще не дряблое, а упругое, взамен получив в свое распоряжение машину, деньги и поездки на теплые моря. Даже появление ребенка не разрушило эту идиллию, ведь тогда существовали няни.
Но энтропия мироздания беспощадна и крушит не только страны и народы, но и микрокосм отдельного человека. Этой слепой силе ничего не стоит за пятьдесят лет превратить гламурную тусовщицу в шамкающую старуху с клюкой, в старом выцветшем платке и залатанном, проеденном молью пальтишке. Такую, над которыми она когда-то хихикала, брезгливо зажимая нос. И вместо фоток в Инстаграм, spa-салонов и ночных клубов теперь в ее жизни было ковыряние в земле скрюченными от артрита руками.
Но настоящим источником слухов был ее сын-бродяга. Это был маленький мужичок по прозвищу Окурок, низкорослый и кривоногий, как почти все дети войны, хотя и с мощным торсом. Рано облысевший, курносый и с вечно красным лицом любителя заложить за воротник.
Полжизни он пробыл охотником и собирателем. Ходил, несмотря на свои короткие ноги, далеко, и даже не уставал. Потом Гога взял его к себе охранником. Но не задалась работа. То ли случайно, то ли по подставе несколько пальцев оторвало бракованным боеприпасом. После этого он работал истопником в усадьбе. Но с месяц назад вылетел оттуда. Чем провинился, никто не знал, но отделали его пыточных дел мастера из ЧОПа от души, располосовав все лицо кнутом. Запороли бы насмерть, но удалось Окурку сбежать через окно господского дворца. И с тех пор прятался он в развалинах Сталинграда, занимаясь собирательством и охотясь на мелкую живность — в основном капканами и силками.
Раз в неделю на встречу к нему ходила мать-старушка. Она носила сыну припасенный хлеб, а он отдавал ей что-нибудь из дичи. В областном центре теперь не только собак, но и зайцев можно встретить. Там уже некоторые улицы заросли настоящим лесом — ногу сломишь. Хотя крупная дичь не встречалась. Мог бы Окурок и далеко в мертвые земли убежать, там добыча еще обильнее, но родственные чувства держали.
Пока работал в господском доме, многого насмотрелся и наслушался и обо всем мамке рассказывал, а уж она — соседям. Будто бы прикатила с юга новая сила. Не то банда, не то армия, не то целый народ! На машинах, с пулеметами, гранатометами. Даже с танками, исправными, ревущими и лязгающими гусеницами, хотя в это мало кто верил.
И будто бы лидер их, по имени Виктор и по фамилии Иванов, открыто предложил Гоге подчиниться ему, разоружить своих бойцов и остаться «на хозяйстве» уже в качестве Мера. И будто бы этот Иванов кем-то на такую деятельность уполномочен. Поэтому и называет себя Уполномоченный.

Говорили, что старый Гогоберидзе позволил себе разговаривать с посланцами через губу. Мером он быть не хотел. «Вы, мол, никто, а за меня весь район встанет». И отправил их на три буквы, да еще его дуболомы постреляли вслед из пулемета.
Все знали, что старый грузин происходит из рода довоенных хозяйчиков. Впрочем, слово «грузин» уже начинало забываться, и пользовались им только старики. В этих краях высохших приволжских степей не было диаспор, кланов и прочего, и все люди более-менее перемешались за пятьдесят послевоенных лет. Слишком мало их тут было. Слово «русский» еще помнили, но калачевцы себя чаще называли просто калачевцами. Большая часть ЧОПовцев были из местных, здесь же выросших — только несколько пришли с юга, из пустошей.
Его отец владел сетью торговых центров, раскинувшейся по всей прежней стране, о размерах которой теперь даже не догадывались. Но что такое торговые центры, калачевцы и их соседи примерно знали. Это типа рынки, но цивильнее — с «калашом» и в фуфайке, испачканной навозом или мазутом, не сходишь. Зато купить можно было много всего, чего теперь и в сладком сне не увидишь. И Купоны на скидки были, и Карточки, и Акции.
Это богатство помогло отцу Гоги — Давиду Автандиловичу — купить себе тихий уголок, спасательную шлюпку на период страшного шторма, последовавшего за обменом ударами между сверхдержавами в августе 2019 года. Ему повезло — маленькая частная армия сохранила верность, а не повесила его, чтоб жить по своим понятиям, как бывало частенько. Поэтому свою небольшую империю он сохранил, хоть и не расширил, и сыну, который вырос таким же пауком, передал.
Красивые это были центры. Старики, а точнее, старухи помнили. Стекла, витрины, огни. Вот только теперь для них у Гоги были не сладости и красивые одежки из тех витрин, а кожаный бич, которым раньше коров стегали, и фуфайки, в которых и поле копать, и по развалинам лазить.
Вроде и давно была война, а жисть все никак лучше не делалась. Почти всё, что худо-бедно вырастало, хозяин загребал себе подчистую. А им оставалось только ходить с потухшими взорами, терять зубы и волосы и хоронить по два-три ребенка с улицы каждый год. Те переносили болезни, вызванные недоеданием, хуже всего.
Словно утешая себя, калачевцы говорили, что подобные порядки теперь везде. То есть в тех краях, где люди нормальные были, а не людоеды. И не мертвяки. Вокруг же было гораздо больше мест, где вообще никто не жил.
Поэтому смысла бежать не было. Молодые, те верили уже в мертвецов не только лежачих, но и ходячих, и в собак размером с быка, которые живьем людей жрут, и в прочие небылицы. Другой жизни они не представляли. А у старых сил не было. И куда бежать семейным? Страшно за своих, и оставить, и брать в поход страшно. А одиночек в деревне почти не было, да и куда пойдешь один? Только сгинешь. По всему выходило, что судьба их — терпеть, и сколько ни проклинай ее, она от этого не изменится.
Гога, надо отдать ему должное, никого не убивал просто так. Драл, конечно, три шкуры, но не резал.
И вот тут вдруг в этой темноте забрезжил, засверкал луч надежды. А за надежду они готовы были на пулеметы идти и зубами глотки рвать.
Впрочем, такие мысли они держали при себе, и вырывались те наружу только спьяну, когда удавалось слить из цистерны или бочки и пронести под рубашкой в деревню пластиковую бутыль спирта. Тот, родимый, в отличие от бензина и дизтоплива, был вечен, как дьявол. Люди Гоги нещадно секли и избивали за один запах перегара — надо было все отдавать им, за это могли и заплатить черствым хлебом, а могли и на хрен послать. Но не все даже за хлеб были готовы отдавать напиток забвения. Им они не чирьи прижигали и не вшей морили. Это было единственное лекарство для души, от боли и безнадеги. Бывало, во хмелю, многие говорили: «Ну, все, идем, поднимем кровососа на вилы». Но когда винные пары развеивались, пропадала и храбрость. И побеждал здоровый цинизм. Сейчас он говорил: «Пусть на пулеметы лезет кто-то другой. А мы посмотрим, что будет».

Место, где стояла Калачевка, было хорошим: чистое, на возвышенности, и земля неплохая — не целик, до войны тут были поля крупного агрохозяйства. Для полива воду брали из ручья в низине или из колодцев, часть которых сами и вырыли. А что леса рядом нет, только степи вокруг — это не страшно. На дрова разбирали старые сараи и заборы. Другие деревни были расположены полукругом вокруг укрепленной резиденции Гоги, которую по какому-то выверту памяти называли то асиенда, то фазенда. Друг от друга отделенные пятью-шестью километрами и от дворца своего хозяина — примерно так же.
Недалеко от деревни стояла большая нефтебаза — бетонный забор, шлагбаум, пять или шесть корпусов из металла и кирпича да огромные баки высотой с четырехэтажный дом. До войны ей владели баре из фирмы «Лукойл». Все интересное и полезное из тех зданий вынесли давно, а сами баки были калачевцам без надобности — наоборот, внушали страх тем, что металл рано или поздно проржавеет и их содержимое отравит все вокруг. Но пока боженька миловал.
А вот уже чуть дальше к западу начинались места гиблые, топкие и комариные. Там раньше стоял город Калач-на-Дону, а теперь никто не жил. Там плескалось, покачивалось Море, в которое превратился разлившийся после разрушения плотин и весеннего таянья снегов Дон, проложивший себе кое-где новое русло. Это была западная, а заодно и южная граница их ареала, поскольку река огибала территорию никем не признанной «державы» Гоги.
Около этой зловонной маслянистой лужи не селились. На берегу, как мертвый кашалот, лежал теплоход — еще можно было прочитать половину букв названия вдоль его борта. А рядом, как останки тварей поменьше, лежали перевернутые и изломанные моторные катера, прогулочные лодки и катамараны. И кости в прибрежной грязи, бывало, тоже попадались.
Во время последнего рукотворного оледенения вода мирового океана активно превращалась в лед, и волны отступали, уровень морей и рек понизился. Потом с первой весны этот процесс немного замедлился и даже на время пошел вспять. Но прежней многоводная река и ее берега уже никогда не будут.
В самом узком месте эта протока была с километр шириной, хоть и не очень глубокой. Мостов не было. Если где-то и были — то далеко, черт их знает… Паромов тоже не было. Можно, конечно, сплавать на лодке, рискуя зацепиться днищем за корягу и перевернуться, но на той стороне было еще меньше интересного, чем здесь. Оттуда ни разу никто не приходил.
Все самое интересное лежало на востоке. Там находился Сталинград.
«Сталинград… это не просто город, Димка, — говаривал покойный дядя Сеня, один из хахалей его матери. — Это огроменная агломеракция по обоим сторонам реки, где раньше полтора мильена человек жило — не тужило. И там стоко можно найти, за всю жисть не перетаскаешь».
Широко разлившуюся на востоке Волгу, разделявшую «агломеракцию» на две части, они тоже называли Морем — иногда Черным, но чаще Мертвым, хотя она не была ни тем, ни другим, а была речкой, которая сама где-то на юге впадала в Каспийское море. Которое, если верить старушке-учителке (царствие небесное), было на самом деле гигантским озером! И как тут мозги не сломаешь?
Но так далеко на юг никто из них не забирался, а здесь в воде не то что рыб — даже лягушек не было. Только крупные, как кони, комары, жирные мухи и черные слепни. На востоке за Волгоградом-Сталинградом они, за редким исключением, тоже не бывали — его наполовину затопленные кварталы тянулись настолько далеко, что им этого пока хватало — старатели просеивали мусор уже лет пятьдесят, а все еще не обошли город весь.
Раньше он был не только источником полезных вещей, одежды и спирта. Когда-то найденные в развалинах жестяные банки были пригодны в пищу. Не сами жестянки, конечно — а закатанные в них консервы. Но это было давно. Теперь те консервы, пусть и после кипячения, даже если все еще выглядели как еда, были смертельно опасны. Это и с виду было ясно по их вздувшимся бокам.
На севере на три дня пути — ни одной души, степь да степь. На северо-западе, если будешь идти целый день и не заблудишься, найдешь владения таких же хозяев, как Гога. И они, конечно, не отдадут ему заблудшего холопа, но оставят себе. Или повесят на столбе: шутки ради или в назидание другим. Это называлось «кормушка для птиц».

Поздно вечером, когда все в селе уже должны были спать, надорвавшись за день на полях, мать встретила Окурка у высохшего колодца на самой околице. Опасливо озираясь — как бы кто не «спалил» их и не донес Гоге, а точнее, его безопаснику Паше Королёву, любителю рвать ногти клещами и бить по пальцам отбивалкой для мяса — тот присел на траву. Достал из нагрудного кармана пакетик, а из него сухой недокуренный «бычок» самокрутки. Прикурил от самодельной зажигалки и затянулся едким дымом. Он всегда носил с собой окурки, иногда до пяти штук, отсюда и прозвище.
— Ну, привет, мама, — мужик сел так, чтоб на нее не тянуло вонючим дымом.
Оперся было на подгнивший сруб колодца, но тот был не бетонный, мог и обвалиться. Отстранился. Яма была глубокая, а внизу от силы тридцать сантиметров черной жижи. Вода ушла отсюда давно.
Если кто-то глазастый придет подсматривать — отправится без шума вниз головой исследовать дно, решил для себя старатель.
По пути сюда он видел только стайку чумазых девчонок, игравших в старой кабине от КамАЗа. На одной двенадцатилетней пигалице в ситцевом платье был ободок со стразами и лента через плечо — «Мисс Вселенная». Явно ее бабушки работа. Но даже они его не заприметили.
— Димочка, как хорошо, что ты пришел. Сегодня снова стреляли… — старушка обняла его, положив укрытую платком голову ему на плечо. Глаза ее были мокрыми от слез.
Мать была едва ли не единственным человеком, который звал его по имени. Все остальные обращались только по кличке. Но без пренебрежения. Покалеченной рукой он уже пользовался как здоровой, мог и отдубасить.
Как любой охотник, бродяга и старатель, которого кормили ноги, прибарахлен Окурок был неплохо: охотничьи сапоги, почти целый костюм «горка», за плечами — каркасный рюкзак, нож на поясе, винтарь за спиной, точнее, нарезная «Сайга». Уже за одно это Гогины волкодавы его бы отвалдохали до смерти — холопам дозволялось иметь, точнее, пользоваться только гладкоствольным оружием или мелкашкой. Иначе кто бы к господскому столу дичь таскал? В случае чего против автоматов и пулеметных тачанок эти пукалки не помогли бы. Но нарезное, тем более магазинное, нельзя было иметь.
Еще как сюрприз для врагов за голенищем сапога был спрятан второй нож — сразу и метательный, и в-глаз-втыкательный.
Но Окурок не был холопом. Раз он и так вне закона, прикидываться паинькой смысла не было. А хорошая пушка поможет в случае чего отправить нескольких обмудков в их сучий рай, если уж принесет нелегкая. Совсем недавно он выменял у Комара хороший колебаторный прицел к ней, работающий без батареек. Это важно, потому что батареек этих хрен найдешь, и в этом плане простая оптика надежнее, чем колебатор. Но колебатор удобнее.
Комар был не торговец-мешочник, которые иногда имеют неплохой гешефт, так что некоторые баре позавидуют, а такой же бродяга-старатель, как и сам Окурок, заходивший иногда очень далеко в Сталинград, чуть ли не до самого пекла. Вроде как кореш. Но он долго не соглашался поменять это «стеклышко» на целую кучку добра, среди которого был и карманный дозиметр (у Окурка завалялся лишний). Под конец пришлось добавить сверху увесистую стопку журналов. Глаза у долговязого Комара сразу стали масляные: «Че ж сразу не сказал? Только давай без голых мужиков, одних баб. Можно даже в одежке, если ее маленько. Мне главное, Димон, чтоб всегда новые были… А то приедаются, хе-хе». Жил он в деревянном срубе у подножья Родины-Мамы, от которой одни ноги остались, лук-чеснок на кургане выращивал. Если совсем прижмет, мог и принять у себя на пару дней.

Мамка рассказала Окурку, что четыре дня назад они в деревне слышали звуки боя со стороны фазенды и видели в небе отсветы пламени. Но тогда барин, похоже, отбился. А еще через два дня его архаровцы приехали в деревню, начали всех строить и кошмарить. Хотя вид у них был довольно бледный, и смотались они быстро. А когда одна раздолбанная «Тойота» не сразу завелась, ее даже бросить хотели.
И вот сегодня, сказала она, стрельба началась снова. Сперва вяло — потом часто-часто, как отбойным молотком. А час назад внезапно оборвалась. Окурок пришел с востока, со стороны Сталинграда и поэтому был не в курсе. Асиенда хозяина находилась южнее, ближе к Морю. Но стреляли не только возле нее, а и на большом отдалении, то у железнодорожного полустанка, то у бывшего совхоза, как будто кто-то пытался охватить кого-то в клещи или догнать убегающего врага.
Поэтому все калачевцы сидели по домам и никто не собирался спать в эту ночь. Люди выжидали, кто победит — их прежний хозяин или чужаки. По этой же причине и Окурку не стоило уходить — старушку же с собой не потащишь. К Комару разве что… Судя по рассказам о прежней жизни, журналами ее не напугаешь.
В том, что на Гогу наконец-то напали, не было ничего удивительного.
От матери Окурок знал, что сразу после того, как «наши» с америкосами друг друга раздраконили, началась зимушка-зима и стало темно как в заднице у одного из бывших президентов долбанной Пиндоссии.
Тогда люди только тем и занимались, что грызли друг другу глотки за кусок хлеба. Или мяса.
Зима эта была такая, что даже сопли в носу и струя, если помочишься на улице, на лету замерзали. Эти морозы, если не врут, пережил от силы один из ста. Кого холод скосил, кого голод, кого люди добрые убили. И именно после этих катаклизмов на один дом, где живут, можно было найти сотню пустых. А если дом большой — во много этажей — то с гарантией никто в нем жить не будет и сам он будет стоять без окон и без крыши. А то и вообще одни стены или один подъезд из трех будут стоять.
Но тогда в самые холода и сразу после них, люди редко объединялись в большие группы. Больше были каждый за себя. Разве что те, кто и до войны был в кучке, вместе держались. Хорошо было тому, кто захапал какой-нибудь склад с добром и, главное, смог удержать. А которые не сумели захапать ничего, просто вымерли. Так прошла зима, длившаяся почти год.
Но когда она только закончилась и наступило первое лето, схватки вспыхнули с новой силой. Оказалось, что даже для тех немногих, кто уцелел — некоторых вещей осталось недостаточно, особенно еды. Но теперь одиночка или отдельная семья ничего не значили. Появились банды. Хотя сами они себя так не называли. Некоторые из них, как раньше, держали какой-нибудь объект и имели с этого свой навар (именно к числу таких принадлежал Гога и его соседи), но другие имели автотранспорт и колесили по дорогам не меньше, чем ранешние дальнобойщики. Иногда они снимались ночью с насиженного места, чтобы поутру объявиться за пятьсот километров, беря с боем все, что было им нужно. И кто хотел защититься от таких бригад, тоже должен был держать ушки на макушке, а порох сухим. Ну, к тому времени все или оружие имели, или под чужой вооруженной «крышей» ходили.
Сталкиваясь между собой, такие моторизированные бандгруппы выясняли отношения, часто после этого в живых оставался только более зубастый… Те, кому меньше повезло, оставались гнить в придорожных лесах или прямо на дороге, даже не присыпанные землей. Так продолжалось примерно десять лет.
Время шло… С каждой зимой асфальтовые дороги становились все гаже, моторы и другое железо там, где за ними не ухаживали человеческие руки, приходили в негодность, горючего стало не достать. Многие пытались его делать — кипятить земляную нефть или слитые из бензобаков и цистерн остатки в самодельных бочках-«самоварах», а потом бодяжить разными примесями, чтоб повысить октановое число. Но мало у кого получалось. Моторы после такой диеты плевались и чихали, но не работали.
К тому же худо-бедно у людей пошло натуральное сельское хозяйство. И постепенно оседлая жизнь показала свои окончательные преимущества над кочевой. Вот Гога, хоть его и недолюбливали за гонор, был в авторитете как самый старый и владевший своей делянкой еще с довоенных времен.
Он и ему подобные держали теперь не склады с продуктами, а деревни с рабами (кто-то их звал холопами, смердами, шохами, шестерками, чушками). У которых не было никаких прав, и с которыми можно было делать что угодно.
В пору, когда Окурок был еще молокососом и не выкурил своей первой самокрутки, уже никто в их краях не слышал о походах в соседний регион на сотне машин в составе пятисот стволов за хабаром. Пощипать соседа, если тот расслабил булки — дело святое, все этим занимались, кроме последних лохов. Но масштабные набеги ушли в прошлое, в область сказок и баек.
Поэтому, хоть он и честно пересказывал маме услышанные в карауле слухи, в какого-то Виктора с погонялом «Уполномоченный» сам верил с трудом. Посланцы могли себя выдавать за кого угодно, хоть за пиндосов самих. Это вообще могли быть какие-то левые чуваки, такая же бомжатина, как он, решившая взять барина-барыгу на понт. А нападение мог устроить кто-то из соседних хозяев, который решил Гоге рога обломать и его полянку занять.
Ну не могла эта орава прикатить настолько издалека. И быть настолько огромной.

В этот раз стрельба была недолгой и вскоре сошла на нет. Доносились только отдельные выстрелы, похожие на звук плеток. Танковые пушки так и не заухали. Хоть Гогины танки Т-72 и не трогались с места, их можно было использовать, чтоб огонь вести. Они у него вокруг дома стояли, наполовину в землю врытые. Были к ним снаряды или они стояли там просто для острастки — неизвестно, но в этот день до главных калибров дело не дошло. Стреляли только из винтовок и автоматов.
Примерно в два часа ночи на юге раздалось несколько громких хлопков, каждый из которых сопровождался раскатистым эхом. Почти одновременно со стороны асиенды раздалась серия взрывов, и взметнулось пламя.
— Что за херня?
— Это артиллерия, сынуля, — баба Стеша в молодости начинала день с чашки кофе и просмотра новостей на планшете. — Для миномета далековато. И звук не такой. Наверно, самоходная.
Димон в который раз поразился ее познаниям. Он часто замечал, что любой из «тогдашних» знает больше, чем кто угодно из молодых. Причем об абсолютно разных вещах.
— Как бы по нам шмалять не стали, — заросший щетиной, как кабан, ее сын не выглядел напуганным, но она инстинктивно потянулась, чтоб успокоить его. Он был у нее один, остальные умерли, не дожив до пяти годов.
— Не будут. Снаряды ценные. А мы нет. Разозлил наш барин опасных людей. Сейчас поджарят его, как собаку на костре.
Упоминание о собаке заставило желудок Окурка заворчать и завертеться. В пути он не ел ни крошки. В рюкзаке у него лежал тощий заяц с хрящеватыми ушами и несколько ворон. Охота была неудачной, в ловушки никто больше не попал. Он с радостью бы сожрал их хоть жареными на шампуре, хоть вареными в котелке, но костер разводить опасно. Идти до материной хаты тоже опасно. Решили пересидеть какое-то время в здании старой совхозной конторы. И крыша, и огонек развести можно, и спокойнее. Кто знает, что сделают новые с деревней? Может, вырежут всех под корень и скажут, что так и было. Такое случалось.
Внезапно оба — даже подслеповатая бабка — увидели зарево там, где должна была стоять усадьба Гоги. Огненный столб был заметен даже с такого расстояния, несмотря на низко висевшие облака и медленно сгущавшийся туман. Только не получалось разглядеть, горит ли это сам трехэтажный дом или какая-то из построек.
Окурок никогда бы не подумал, что пожар у этого кровососа не доставит ему никакой радости. Но случилось так, что не успел он позлорадствовать, как услышал звук приближающегося автомобиля. И не одного, а нескольких — надрывный рев машин, у которых явно были проблемы с глушителями.
Во время службы у Гоги он закорешился с его механиком Геннадьичем, и они часто зависали в гараже вместе с канистрой спирта. Чего у хозяина только не было, даже лимузин — длинная тачка, которая по новым дорогам могла бы проехать от силы сто метров. На ней давно никто не выезжал. На ходу из всего этого богатства была одна малолитражка, собранная из частей «кореек», «японок» и «китаек», которую Гогоберидзе раз в неделю использовал для поездок по своим плантациям. Остальное ржавело на пустыре за особняком и постепенно разбиралось на запчасти.
Но та малышка «звучала» совсем иначе. А то, что он слышал сейчас, могло быть только машиной из гаража Гогиного «вермахта», как тот звал свою маленькую армию, где было два пикапа, два УАЗика, микроавтобус и бортовой КамАЗ.
Приближались машины с юго-востока, со стороны заброшенных корпусов совхоза.
Окурок ускорил шаг, стараясь при этом не шуметь. Сердце билось в ускоренном ритме, он почти тащил старуху на себе. Старое двухэтажное здание агрохолдинга было уже совсем рядом. И хотя мимо него шла протоптанная тропка, внутри уже лет тридцать пять не ступала ничья нога. В свое время отсюда вынесли все, что можно, даже двери кабинетов сняли и стеновые панели скрутили. Теперь это место обживали только насекомые — но не тараканы, которые любили тепло и исчезли вместе с людьми, а пауки, муравьи и двухвостки.
Обычно интуиция, которую он называл «чуйка», никогда не изменяла Окурку, а в этот раз решила над ним пошутить. Стоило ему чуть приоткрыть заржавевшую дверь черного хода, протолкнуть вперед престарелую мать и самому заскочить следом, как тихий, но командный голос с легким присвистом, прозвучавший из темного угла коридора, приказал:
— А ну стоять, не дергаться!
Тут же кто-то сзади заломил ему руки, а другой в это время сорвал винтовку у него с плеча. И только теперь до Окурка дошло, что же не понравилось ему в знакомом дворике этой конторы. А вот что: притулившийся в дальнем конце у самого забора УАЗ камуфляжного цвета. А если присмотреться, можно было заметить на мокрой земле и следы от шин.
«Етить, это ж надо так влипнуть», — стукнул бы он себя по глупому лбу, если бы его не держали цепкие руки. И тут же понял: это не люди Гоги.
Хотя неясно: легче ему от этого должно стать или тяжелее.
Их не били, сноровисто обыскали и тут же отодвинули к стене. Два крепких здоровых мужика в темно-зеленом камуфляже держали их под прицелом автоматов — и была это у них, если Окурок хоть что-то понимал, армейская «цифра». Фонарь, закрепленный на цевье одного из «калашей», направил свой луч прямо Окурку в переносицу. Он непроизвольно закрыл глаза рукой.
— Ну и встреча, — пробасил другой голос, более низкий, чем у предыдущего. — Шонхор, гляди, кого нам принесло. Это местные, кажись.
Незнакомый рев между тем нарастал и доносился уже с улицы. Во дворе раздался скрежет тормозов. Фары мазнули по окнам лучами яркого света.
— А вот и наши подъехали, — тот, кого назвали Шонхором, выглянул в окошко. Он был невысокий, восточного вида и лысый, как коленка. — Чингиз, я пойду за своими пацанами пригляжу. А ты смотри, пленных не угробь. Сам голову снимет. Сказал, чтоб волоса не упало.
— Да знаю я, — грубо отмахнулся тот, кого назвали Чингизом. Несмотря на имя (хотя это могла быть и кликуха), которое ассоциировалось у Окурка с узкоглазыми людьми, он был на внешность чисто русак — пузатый, бородатый, в лохматой черной шапке, с большим красным фурункулом на щеке, похожим на вишню. Изо рта у него нестерпимо воняло.
— Э-э, бабка, ты чего? — вдруг вырвалось у одного из автоматчиков.
Только сейчас они заметили, что старуха, которую, как не представляющую интереса, ненадолго упустили из виду, сползает по стене, держась за сердце.
— Мама! — Окурок хотел броситься к ней, но второй часовой заступил ему дорогу и толкнул прикладом.
— Не дергайся. Ей уже не поможешь, — Шонхор наклонился и положил старухе руку на шею, потом посветил в глаза. — Душа выходит. Кондрашка хватила.
— И правда… Не дышит, — убедился Окурок, когда его наконец-то допустили к ней.
Дыхания не было. То, что в первую секунду он принял за ее дыхание, было его собственной дрожью. Пульс, едва ощутимый, с каждым ударом слабел.
— Что ж вы сделали, блин? — только и выдавил он из себя.
Никаких крепких выражений, которые он так любил. Могли и рядом уложить. С них станется.
— А мы-то с какого бока? Каждому свой срок, — философски заметил лысый.
— Кажись, окочурилась со страху, — кивнул бородач, — Шонхор, прикапывают пусть твои. Моим людям щас могилы копать не с руки. Нам надо весь этот гадюшник разведать.
— Сделаем, — кивнул косоглазый и, высунувшись на улицу, зычно крикнул: — Доржи, Бурульдинов! Ко мне! Похороните старуху вместе с нашими.
Ему даже не позволили с ней попрощаться.
Они вышли во двор. Окурок, он же Дмитрий Савинов, которого до сих пор конвоировал один из автоматчиков — он про себя называл их «солдатами» — вдруг почувствовал незнакомый укол боли — не в груди, а в душе. Вспомнил все…
Как она ему последние куски отдавала. Как рассказывала про старый мир, про разные его чудеса. Как жизни учила насколько могла — отца он своего никогда не видел, а сменявшиеся у нее в те годы, когда она еще не была старухой, хахали были готовы отвесить малявке только подзатыльник. Это были первые послевоенные годы. Время жуткое, даже страшнее, чем теперь. Земля тогда почти не родила. Ходили в Сталинград, на пепелище банки консервные откапывали. Дохлую собаку за царский ужин считали. Иногда рвало — и поди пойми, от «лучевой» или от той банки. Но как-то выжили, как-то сдюжили… И вот поди ж ты — такая нелепая смерть. Вроде и не убили, а если бы не эти гаврики, могла бы еще пару лет проскрипеть.
Он знал, что рано или поздно это произойдет, но не думал, что так скоро.
«Если со мной что-то случится, последуй моему совету. Хватит шляться одному. Все твои дружки-сталкеры долго не проживут, — она часто употребляла это незнакомое ему слово. Сами они называли себя „старателями“. — Помрут раньше сорока. Прибейся к сильным. С хорошим начальником не пропадешь. Лучше быть слугой у хорошего хозяина, чем королем помойки. И не забывай завязывать шарф поплотнее». Такой она была, его мама.
— Скажи спасибо, что сам к ней не отправился, мужик, — грубо толкнул его в плечо бородатый Чингиз. — А то мы сегодня многих… того. Хочешь жить — отвечай на вопросы. Ты чем по жизни занимаешься?
— Старатель я, — без колебаний ответил Окурок. — Хожу, где придется, тащу, что приглянется. Как говорят: быстро стырил и ушел — называется «нашел». Охочусь. Вон, зайца добыл.
— Да на хрен нам твой заяц! — зло фыркнул бородач. — Ты нам зубы не заговаривай.
«Похоже, я им зачем-то нужен», — смекнул Димон. Во внезапно проснувшуюся в этих головорезах добросердечность он не верил.
Это радовало. Значит, не убьют сразу. А там можно и лыжи навострить.
«Эх, мама…» Вот и остался он один на свете. И можно идти куда хочется, хоть до Тихого, мать его растуды, океана, хоть до Москвы, етить-ее-через-коромысло-три-раза, столицы нашей родины. Только радости от этого нет.
Ему вспомнилось, как мама включала ему детские песенки в наушниках плеера, когда за окном их хибары завывал ледяной ветер. Седьмая зима его жизни была не ядерной, но такой же страшной. Солнце неделями не выглядывало из-за туч… А однажды весной мать вытащила его из ледяной воды, разлившейся прямо по улицам. И только потом сказала, что не умеет плавать, кроме как на матрасе. Вспомнил, как шли по железнодорожным путям мимо города. Не Сталинграда. Другого. Ростов? Воронеж? Самара? Нет, какое-то другое название. Забыл. А вокруг были кости и скелеты — скелеты людей, животных, скелеты домов, скелеты машин. И даже вместо деревьев — скелеты. И поезд на рельсах, который они обошли — нагромождение ржавого железа, вокруг которого тут и там валялись кости в обрывках одежды.
— Выходит, местность тут ты хорошо знаешь? — Шонхор переглянулся со своим вспыльчивым товарищем. — Поможешь нам?
— Почему же не помочь? — твердо, без угодливости ответил Димон. — Говорите, что делать.
— Запоминай, — произнес Борманжинов. — Повторять не буду.
Голос его был, как и имя с фамилией, свистящим и шипящим. Откуда же он? Киргиз? Узбег? Здесь у них таких отродясь не водилось… а может, до войны водились, но повымерли. Скорее, калмык. Они тут близко жили. Он даже одно время с ними дела имел.
«Будем считать, что калмык».
— Короче, — продолжал лысый. — Послезавтра в семь утра мы заедем в село… у вас есть часы?
Окурок помотал головой. Он лихорадочно пытался вспомнить, у кого есть рабочие часы, но последние механические сломались в прошлом году. А для электрических давно не было батареек. Раньше у него были наручные, но в походах ломались часто, да и надобности особой не было. В Сталинграде, конечно, можно было найти все, что угодно — но руки не доходили. Да и батарейки почти все уже были испорченные.
— …ть. Ну и лоси, — брезгливо выматерился Чингиз. — Живут тут как дикари, даже времени не знают.
— Так дай ему, Федор, у тебя же их мешок. Дай нормальные. Швецарские.
— А я-то с чего, Шонхор?.. Без ножа режешь. Э, ладно, — махнул рукой разведчик и запустил лапищу в подсумок, достав оттуда блестящие «котлы». — На, подавись. Надеть-то сумеешь?
Часы были неплохие — тикали, время показывали. Стрелки светились в полутьме. А надпись «ватер-резистант» латышскими буквами означала, что вода им не страшна. Это, конечно, вранье, бултыхать в ручье или луже их все равно не стоит.
Цифры на них были тоже не русские (1,2,3…), а иностранные (I, II, III…).
Окурок считал себя довольно грамотным. Знал цифры и буквы — и российские, и латышские, хотя складывал первые только в короткие слова, а вторые почти никак. И предложения больше чем из пяти-шести слов воспринимал плохо. От них начинала болеть голова. Умел считать в столбик, мама научила… но с умножением и делением даже двузначных чисел у него был швах.
Остальные — и крестьяне, кто из молодых, и его друзья-бродяги — знали еще меньше.
Наверно, часики позаимствовали в доме Гогоберизде. Любил он такие безделушки, но конкретно эти для него слишком простые, их носил кто-то из «быков». Может, и со жмурика сняли. Интересно, живой ли Гога вообще или в плену? Плюнуть бы в харю ему напоследок. А гаденышу Королёву сапогом по поганой роже — за каждый его тогдашний удар кнутом по одному разу…
— Вот тебе значок, — Борманжинов протянул ему какую-то металлическую бляху. — Ты еще не один из нас, но для твоих ближних это будет так. Повесь на грудь.
Только сейчас Окурок увидел, что такие же штуки носят оба его собеседника. Да и у всех остальных бойцов, на которых он мимолетом скосил глаза, были подобные.
Значок был необычный. Он был похож на старые монеты из желтого металла, но не золота. На круглой металлической пластине поверх другого изображения была грубо отштампована картинка, изображавшая раскинувшего крылья орла. Орел был с двумя головами, почти как Горыныч, только головы были в коронах. А сидел он, опираясь когтями на знамя, к которому были прислонены меч, щит, автомат и гранатомет. Чуть ниже «калаша» и РПГ было изображение какого-то острова. Цеплялась пластина к одежде припаянной булавкой.
Закончив с этими делами, Шонхор открыл было рот, чтоб продолжить, но в этот момент раздался посторонний шум — негромкий, но противный треск.
— Чингиз, Кречет, доложите обстановку! — произнес голос. Доносился он из расстёгнутого кармана жилета Шонхора и показался Окурку бесцветным и полностью лишенным выражения. Будто автомат говорил. Не тот, который стреляет, а тот, который, как Шварцнегр, железный.
Он догадался, что это, хотя сам в руках таких не держал. У Гоги тоже было несколько радиостанций, но побольше, которые только в машине можно возить. Удобная штука.
На обоих голос подействовал как удар плетки. Они напряглись, лица их вытянулись, а про пленника словно на время забыли.
— Первый, это Кречет, — видимо, сначала должен отчитаться Шонхор. — Докладываю! Обнаружен один местный. Мужчина лет сорока пяти, охотник, у них в авторитете. Согласился сотрудничать. Обещает устроить прием и обеспечить дома҅.
Рация произнесла в ответ что-то скороговоркой. Что именно, Димон не слышал, но тон показался ему недовольным.
— Так точно. Никакой больше задержки… Слушаюсь. Передаю, — спихнул рацию своему товарищу калмык с видимым облегчением.
Федор в свою очередь доложился так:
— Говорит Чингиз. Разведали северную окраину деревни. Никто не живет. Живут только в центральной части. Нет, еще не посчитали… На въезде с трассы баррикада из шин. Оттого и задержались…
В ответ понеслась целая тирада раздражённых фраз.
— Виноваты… — голос брутального разведчика тоже приобрел заискивающие интонации. — Заставим местных разобрать! Сами продолжаем движение на юг, обстановку оценим. Есть!
Разговор оборвался. Видимо его прервали на той стороне.
— Еще раз, — Шонхор опять повернулся к Димону, спрятав антенну и убрав рацию в карман. — Послезавтра в семь мы заедем в село. Семь утра. К этому времени приберитесь. И разберите эту хрень на въезде. Она нам мешает.
Он указал на главную улицу, раньше носившую имя Пролетарская. Баррикаду рядом с бывшим постом ГАИ отсюда не было видно, но речь шла о ней.
Окурок хотел было сказать, что ее построили местные еще пятьдесят лет назад в самом начале Зимы, когда непонятно было, чего дальше ждать и с кем воевать. Из покрышек, досок, шлакоблоков и листового железа. Называли они ее «блокпост» и одно время даже дежурили на ней с ружьями. Потом, когда деревню закабалили, на ней стояли люди Гогиного папаши — собирали дань. Уже с «калашами». А потом, когда тот скопытился, наследник и его «быки» совсем обленились. И дань теперь требовалось свозить к ним на хату. Эдик приезжал в село всего несколько раз в год, чтоб посчитать народ по головам и отобрать по дворам вещи, которые ему приглянулись. Но такие подробности вряд ли заинтересовали бы этих крутых ребят.
— Крупный мусор с главной дороги тоже убрать, — начал загибать пальцы в кожаной перчатке калмык. — Стекла, гвозди вымести, руками собрать. Не дай бог шину пропорем — сожрать заставим. Срач во дворах, которые выходят к дороге, тоже уберите. Заборы там подновите. Выберете двадцать лучших и просторных хат, и пусть люди вещи собирают. Полы и стены помойте, чтоб чисто было. Мы туда вселимся. Простые бойцы в палатках пока поживут, а дома для командиров. Так что не оплошайте. А когда закончите — приходите к половине седьмого к дороге. Одеться всем при параде… В лучшие тряпки. Будете встречать войско Его превосходительства товарища Уполномоченного. И радоваться. Ручками махать, когда он поедет на своей большой машине. Иначе он будет злой. Совсем злой. А вы же не хотите увидеть его злым, да?
Окурок смиренно кивнул. Он и вправду не хотел.
Он уже не очень рад был смене хозяев. Прежний, по крайней мере, не убивал их за просто так, и они знали, чего от него ждать. Но вроде суток должно хватить, чтоб прибраться.
Гости повернулись и пошли к припаркованной в углу дворика машине.
— А можно вопрос? — шалея от собственной смелости, крикнул им вслед Окурок. — Вы кто такие, господа хорошие?
— Да я тебе щас дам вопрос! — проревел Чингиз медведем, развернувшись на пол-оборота и кладя руку на ремень, на котором висел автомат. — Ты кто такой, чтоб вопросы задавать? Сказали — иди, делай.
— Остынь, брателло, — узкоглазый положил руку на плечо товарищу. — Нормальный вопрос у товарища. Дружбан, меня зовут Шонхор, это по-вашему — Кречет. Такой большой хищный птичка. Фамилия — Борманжинов. Я из Калмыкии. Это тут на юге, не сильно далеко. Но вообще у нас в отряде пацаны из разных мест. И из Центра, и с Дона, и с Кавказа. Я — зам по тылу. Это типа завхоза, но круче. Мы армия СэЧэПэ.
В ответ на недоумевающий взгляд Окурка он пояснил:
— Сахалинского чрезвычайного правительства. А этот крутой воин — командир разведроты. Зовут Федор Игоревич, а позывной его Чингиз. Это в честь великого завоевателя древности. Мы служим господину-товарищу Уполномоченному.
— Иванову? — переспросил потрясенный Димон. — Виктору Иванову?
— Ему самому, — ответил с нотками гордости калмык.
Так это не сказки! И большая орда действительно пришла. А это означало, что — к худу или к добру — но их жизнь изменится навсегда.
Окурок не был дураком и вслух возражать не стал, но про себя отметил — ему суют лапшу в уши. Несмотря на то, что академий и даже школ он не кончал, чутьем он понимал — нет никакого правительства давно. Уже лет пятьдесят. Да и Сахалина, скорее всего, тоже нет, или там никто не живет. Где он вообще, этот остров? Рядом с япошками или рядом с турками? Димон попытался вспомнить карту, но память не сохранила те краткие уроки, которые ему давала мать по старым учебникам. Гораздо более ценным казалось научиться ловить рыбу, ставить ловушки на зайцев, шилом, иглой и суровой нитью чинить обувь и одежду… Отбиваться от зверей — двуногих и четвероногих.
Вроде где-то на юге это. Далеко. Никто оттуда бы не добрался по суше.
Конечно, они тоже банда, эти «сахалинцы». Но большая, сильная и организованная. Вон как у них снаряжение подогнано. И какой камуфляж! И какая тачка! И оружие — одного взгляда на их автоматы Окурку хватило, чтоб понять — люди Гоги были им не ровня. А уж артиллерия, которой они шибанули по Гогиному дворцу… даже если промахнулись.
Одно их название говорило о многом. СЧП. Просто музыка. Надо быть грамотным, чтоб такое придумать. Значит, их вожак и кто-то рядом с ним — люди головастые. Все бригады, которые приходили до этого, обычно называли себя по имени населенного пункта, откуда родом были или где вместе сошлись, или где у них лагерь был. Типа саранские, самарские, волжские. Разве что «бешеные» назывались просто «бешеными».
А все их армейские словечки? Сейчас никто таких не употребляет. Только матерятся и ухают, как обезьяны-шимпанзе. А тут сразу видать и дисциплину, и выучку. Народу в деревне это понравится, особенно тем, кто постарше.
Но, конечно, от всего этого они не становились менее опасными. И опасаться надо было не краснорожего буяна с бородавкой. Нет. Выросший на пустырях, в темных дворах и на заваленных мусором улицах, где люди были опаснее волков, Окурок усвоил с детства несколько простых правил. «Бойся не той собаки, которая лает, а той, которая молчит».
Поэтому чувствовал, что Федя ему горло не перережет, хоть и хватается постоянно за нож. Максимум в морду даст. Даже Шонхор и то выглядит опаснее, как затаившийся в траве змей. И нож на поясе тоже носит, и пистолет в кобуре, хоть и завхоз. Такого злить и подводить не надо. Но больше всего надо было опасаться того, чьим голосом говорил этот маленький приборчик. Даже этим двоим он внушал страх. И завтра с ним сюда наверняка приедет орава таких, для кого человека грохнуть — как муху прибить.
— Сделаешь все хорошо, никто тебе голову не отрежет, понял? — Чингиз продолжал брать его на понт, но Окурок смекнул, что бояться не стоит. — А попробуешь сбежать, из-под земли достанем. Мы сюда приехали надолго, если че. Тут теперь наши порядки будут.
— Все, за работу! — Борманжинов дал обоим понять, что разговор закончен. — Послезавтра вы, валенки деревенские, увидите меч Всевышнего. Как наши друзья нохчи говорят.
«Нохчи? — не понял это слово Димон. — Какие еще такие нохчи? Это что, народ, или род занятий, или кличка такая?»
Подъехала еще одна машина — Окурок узнал «японку» из автопарка Гоги. Задняя дверь распахнулась и оттуда, тяжело отдуваясь, вылез… мля, знакомое лицо! Точнее, рожа. Бобер собственной персоной! Уж его-то пропитую морду можно спутать только с чьей-то жопой. И тоже уже значок с орлом нацепил себе на куртку. Так вот кто помог этой братве быстро всю пехоту Гоги уделать. Знал, видно, куда ветер дует.
Бывшая «правая рука» хозяина паскудно улыбнулся, обнажив десять настоящих и восемь золотых зубов — был у них одно время в деревне стоматолог, использовал старые материалы для протезов. Окурок сам ему золотые коронки носил. И зубы драл хорошо. Жаль, после «белочки» на собственных подтяжках повесился.
Бобер был одет как всегда добротно: брюки хорошей ткани, крепкие ботинки, кепка из нерпы — видать «фирма», раз не вылезла за столько лет и не порвалась. Куртка из оленьей кожи, это уже новой работы. Но сальные волосы и мятое, будто распаренное лицо выдавали в нем любителя бухать по-черному.
Гога, сам из-за болезни печени ограничивавшийся стаканом вина из собственного подвала (цел еще тот или нет?), порол Эдика за это как сидорову козу, но шкура у того была, видимо, дубленая. Каждый раз отлеживался, и ставился на прежнее место — никто так, как он, не умел обдирать холопов.
На боку у него болталась кобура, а значит, ему доверяли и он был не пленник. На жирной шее висел металлический свисток, которым он раньше любил подгонять батраков.
— Эй, Бобр! — окликнул его Шонхор. — Я нашел кента тебе в помощь. Теперь берите ноги в руки и идите тормошить ваших утырков. Все на субботник! Чтоб все дочиста вылизали. Пусть знают, что пришли новые хозяева. Доржи и Бурульдинов пойдут с вами.
Двое молодых бойцов с раскосыми глазами, вооруженные «веслами» — «калашами» с деревянными прикладами, остались с ними, переводя с одного на другого настороженные взгляды.
— Все, Чингиз, поехали! У нас дела.
— Еще бы, — огрызнулся бородатый. — Мне Сам сказал тут каждую дыру облазить. Ну все, салаги, послезавтра в семь ждите нас в гости, га-га-га.
Они сели в УАЗ, на вытертое заднее сиденье, где сидел тощий мужик в лисьем малахае, похожий на актера из фильма, который Окурок видел в детстве, когда они с мамой жили в городе Муравейнике у очередного ее хахаля. Только повзрослев, Димон понял, что тот был бандит и рэкетир, поэтому и жили тогда они терпимо — в шлакоблочном доме, даже мясо ели. А батраки там жили в теплушках, кое-как утепленных, или в землянках.
Рядом на сиденье лежал пулемет. На водительском кресле развалился здоровенный жлоб в зеленой майке. Хотя вроде было и не лето.
Мотор заревел и машина тронулась, лихо вырулив со двора, обдав их облаком вонючих газов. Передовой дозор — а это был именно он — зря время тратить был не настроен.
Окурок с Эдуардом переглянулись. И без лишних слов пошли выполнять задание. Целые сутки казались порядочным сроком, чтоб все успеть. Но все же лучше не мешкать и обойти все дворы с вечера.

Глава 2. Меч Всевышнего

Сказать, что расшевелить людей и заставить их работать было просто — было бы неправдой. Сказать, что возникли непреодолимые сложности — тоже обман.
Деревенские с неохотой, но повиновались. Как повинуется новому владельцу старая упрямая кляча, которая даже битье кнутом встречает спокойным безразличным взглядом больших глаз — привыкла.
Уловив в их голосе знакомые интонации надсмотрщиков, крестьяне матерились, сквозь зубы ворчали (двое, ворчавшие слишком сильно, получили тумаков от Бобра и удары прикладами от немногословных калмыков), но принимались за работу.
Немногословные калмыки кивком головы указывали на дома, где встанут на постой командиры, и тут же жители без церемоний выгонялись на улицу. Придется им пожить в тех хатах, которые с самой войны пустыми стояли — без крыш, без окон. Ну, вроде не зима на дворе, не помрут. Никто не пытался возражать и тем более поднимать крик.
С утра весь народ от мала до велика был выгнан на субботник. Убирали и сжигали мусор, драили окна — там, где были стекла, а не листы фанеры, расчищали завалы многолетнего хлама на грунтовых дорогах, рубили деревья и кустарники, корчевали пни, уволакивали прочь бревна от рухнувших домов и упавшие столбы, чинили заборы…
Оказалось, что сутки не такой уж большой срок, чтоб расчистить такие Сизифовы конюшни.
Думали управиться к закату. Но когда закончили уборку, уже светало. Дольше всего они провозились с баррикадой. Тут, конечно, помогли бульдозер и автопогрузчик, которые Бобер пригнал с Гогиной асиенды. За рулем обеих машин были люди Шонхора. Что стало с теми, кто жил рядом с дворцом в корпусе для подсобных рабочих, Окурок не стал спрашивать. Там ведь и баб было штук семь, которые обстирывали, готовили еду и обслуживали Гогу и его приближенных во всех смыслах. Живы ли они еще?
Раздавая команды, крича до хрипоты, а иногда и отвешивая подзатыльники, Окурок вспоминал, как одна из них, Светка, даже когда-то убежать с ним хотела. Но мама сказала: «Ты че, с дуба свалился? Здесь ты на всем готовом, в тепле и при жратве, а в пустыне вы в первую зиму околеете». И он остался у Гоги. Дело было не в материном совете, конечно. Он и сам после одного случая на Урале побаивался отходить далеко, очертив для себя воображаемый радиус вокруг деревни. Пустыня его пугала своей необъятностью. Хотя какая к черту пустыня? Не песок же, а степь каменистая. Но чем дальше от реки, тем сильнее была сушь, и ветры, и пыльные бури летом, и смерчи, а зимой такие вьюги, что целый день ни зги не видно. Мать говорила что-то про экологическую катастрофу. Говорила, что дай только срок — и песок появится. Если раньше ледник не придет.
Но дело было даже не в опасностях, которые подстерегали там человека. Безотчетный страх покинуть привычные места был у него не меньше, чем у тех, кто дальше баррикады (уже разобранной) носа не показывал. Разве что для него «привычными местами» была не деревня, а неровный квадрат размером тридцать на двадцать кэмэ.
Когда-то давно он ходил и дальше. На восток. До самого Казакстана, который вроде раньше был другой страной. Но после того, что с ним однажды случилось, не мог себя заставить вырваться из этого прямоугольника. Но никому об этом знать не следует. А то его полезность в их глазах упадет.

Когда стрелки новоприобретенных часов Окурка показывали 6:35, все взрослое население Калачевки было построено вдоль главной улицы деревни — Пролетарской.
Окурок напряженно всматривался в горизонт, то и дело поднося к глазам бинокль. Под глазами у него были мешки от недосыпа, щетину он так и не успел сбрить, хотя собирался немного поскоблить рыло бритвой. Рядом замер такой же замотанный Бобер, который за все это время даже не притронулся к спрятанной у него под курткой фляжке с самогоном. Только запивал водой сухари и иногда плескал себе на голову, хотя было совсем не жарко. Видать, башка болела от напряжения. Чуть поодаль стояли как истуканы, тихо переговариваясь по-своему, двое соплеменников Шонхора с автоматами.
Они вчетвером стояли отдельно от жителей села, на пригорке, откуда открывался хороший вид на бывшее федеральное шоссе — две нитки асфальта с узкой разделительной полосой между ними.
Простые люди же теснились прямо у дороги рядом с заколоченным продуктовым магазином, на стене которого вдоль всего фасада было крупно начертано: «Добро пожаловать!» Правильно написали, без ошибок. Были еще в деревне грамотные старики, вернее, старухи.
Степь была пустынна. Лишь вдалеке, чуть ниже линии облаков высматривал свою добычу коршун. Хомячки и суслики пережили зиму, хотя люди их тоже ели.
И вот без двадцати семь на шоссе вдали появилась точка. А за ней целая россыпь. Они выныривали из-за невысокого холма, но казалось, что поднимаются из-под земли. При восьмикратном увеличении можно было заметить расходящийся вокруг в обе стороны шлейф пыли. Хотя они ехали довольно медленно. Просто их было очень много.
Окурок никогда не видел столько машин в одном месте. Да и Эдик, видно, тоже.
— Етить твою мать, — только и произнес тот. — Да сколько ж их?
Первыми ехали мотоциклы — трехколесные. Но за ними угадывались силуэты пикапов, джипов и грузовиков.
Они наплывали как волна цунами. Ехали ровной колонной по два в ряд. Порядок нарушался только там, где приходилось объезжать препятствия — например, лежащий на боку старый грузовик, поваленный бетонный столб или промоину, заполненную водой.
Хотя дорога тут была почти свободной. Не то, что поблизости от Сталинграда, где гниет столько ржавого хлама, что не протолкнешься.
Обычные ямки и колдобины — а Окурок знал, что представляют из себя все асфальтовые дороги — их мало тревожили. В этой колонне была только техника с хорошей проходимостью.
Димон опустил бинокль. Их уже могли увидеть оттуда через прицел, и нечего было так нагло пялиться. Вскоре уже можно было все хорошо рассмотреть невооруженным глазом.
Деревенские жители, стоявшие вдоль дороги метрах в пятидесяти, тоже заметили приближающуюся ораву и загомонили. Затем по толпе прошел вздох удивления. Эти косолапые вообще, поди, не знали, что столько машин на свете наберется!
Окурку стало малость стыдно перед чужаками за свое село. У тех пушки, тачки, крепкая одежа. А тут на улицах с самой войны порядок не наводили, целые горы из золы и отбросов, собачьих, голубиных и вороньих костей, выросли прямо у заборов в два человеческих роста — все, что смогли, убрали, а остальное авось не заметят. И прикинуты селяне черт знает как — а им ведь было сказано приодеться в лучшее! На ногах у половины самодельная обувь с подошвой из старой покрышки. У остальных — стоптанная довоенная рухлядь. Заплатанная одежда из вытертой и застиранной ткани — сделанной, если мать не врала, когда-то китайцами, давно потеряла свои цвета и была однотонно серой. Да и сами не подарок. Лица серые, глаза тусклые, во рту у многих вместо половины зубов — пеньки. Ну, хоть побрили подбородки давно затупившимися лезвиями, подстригли волосы ржавыми ножницами.
Разве что у тех, кто ходил на промысел, было с вещами получше. Да и более сытыми они смотрелись. Но таких мужиков можно было по пальцам пересчитать: Семен, Леха-большой, Леха-маленький, Иваныч, Никифоров-старший, племянник его Андрюха. И еще человек пять реальных, конкретных и нормальных мужиков.
«Надо их иметь в виду», — подумал Димон. Пришельцам наверняка понадобятся эти, как их… рекруты. И про Комара не забыть. Он белке на самой высокой ветке даже не в глаз, а в зрачок попадет. Когда сам не под «белочкой». И еще он двоих таких же знает, ходоков-старателей. Они спасибо скажут, если удастся их посватать к таким серьезным людям на службу.
А ему, Окурку — тоже будет польза. Может, его поставят начальником собственного отряда. Мать всю жизнь ему втирала про этот… как его… карьерный рост. Чем не начало?
Пока он размышлял, колонна приблизилась настолько близко, что уже и без бинокля можно было рассмотреть ее состав — благо, дорога делала небольшой поворот.
До них доносился рев множества моторов — в основном дизельных — похожий на рык голодного зверя.
Первые мотоциклисты между тем уже подъезжали к месту, где когда-то стояла баррикада. Между ними и наблюдателями было открытое пространство, и Окурок не смог удержаться, чтобы не глянуть еще раз в свои окуляры.
Тут было на что посмотреть.
В одном из журналов, которые он запродал Комару, был раздел не только про баб, но и про киношки. Текст Окурок почти не понимал, но картинки ему понравились. Один фильм был про чувака в кожаном прикиде по имени Безумный Макс. Только Димон никак не мог вкурить, с какого фига тот безумный, если ведет себя вполне здраво? Ездит на тачиле, мочит негодяев, следит за уровнем бензина и масла (несколько раз Геннадьич давал Окурку садиться за руль «Таеты», и тот знал, что к чему).
Там на одной картинке на весь разворот была армия главного негодяя на железных конях. В шипастых доспехах, шлемах с рогами, хоккейных масках, противогазах и еще черт знает в чем на головах, с цепями и прочими побрякушками.
Нет, эти мотоциклисты не выглядели точь-в-точь как те ребята из фильма. Но что-то отдаленно похожее было. На каждом из мотоциклов сидели двое, и сидящий в люльке был стрелком. Стволы пулеметов, установленных на вертлюгах, смотрели на дорогу. На головах ездоков были кожаные шлемы, глаза защищали очки-консервы. Одеты они были в одинаковые куртки из грубо выделанной кожи крупного рогатого скота — бурой, без хромового блеска, но очень толстой и прочной. Такую можно и зимой носить, если под низ что-нибудь поддеть.
И вдруг он узнал их. Несколько человек, которые ехали с непокрытыми головами, показались ему знакомыми. Ага, вон Упырь, вон Хрипатый, а вон Компот. Узнал он и их мотоциклы, чуть отличавшиеся от остальных. И сразу начал искать глазами Рыжего. Но остальные ехали в шлемах и все были на одно лицо.
«Бешеные»… А неслабо они поднялись. Одних мотиков штук тридцать! И какие!
Наверняка вся одежда была новая, потому что раньше они одевались в жуткое тряпье с чужого плеча, едва ли не с покойников, которое без женской руки они даже залатать нормально не могли. А бабы при их банде долго не жили.
Новым было и изображение красной собачьей головы, нашитое у каждого на плече.
Одно время он хотел сам к ним примазаться. И даже дружбу водил с ними. Не со всеми, а с двумя шлангами, которые тоже раньше на Гогу работали, а потом ударились в бега. Только они свалили не из окна, в чем мать родила, а с шиком — угнав у старого пердуна целый грузовик и шороху наведя попутно. Прежнего безопасника Гога после этого дела в свинопасы перевел за недосмотр, а сторожа повесил на столбе.
Но Упырь и Хрипатый — товарищи ненадежные. Такие могут и за старые сапоги кокнуть. А остальные и того хуже. Новый их пахан… он себя атаманом называет — Рыжий — долбанутый на всю голову. Если сравнить всех живорезов на службе у Гоги с ним одним — то получится, что те ему в ученики могли бы пойти, опыт перенимать. Яйца режет, кожу снимает, яблоки глазные вынимает раскаленным прутом, а уж пристрелить человека так, чтоб тот подольше покорчился — это для него приятней, чем девку поиметь.
Поэтому мамку пришлось бы бросить, ведь не притащишь ее в берлогу к этим оглоедам?
Эх, да чего теперь вспоминать…
Раньше «бешеные» были голодранцами, изображавшими из себя реальных пацанов. У них было всего три-четыре мотоцикла на ходу, и передвигались они пешкодрапом по дорогам — в основном по левому берегу, от Городища до Светлого Яра. Постоянного лагеря у них не было, но временные лежбища они устраивали в Сталинграде, в черте города. Последнее было на вокзале Волгоград-2.
Они нападали и устраивали засады на тех, кто не мог дать сдачи. Любой, кто уважал себя и мог выставить хотя бы двадцать вооруженных мужиков, дань им не платил. И пулеметов никаких у них не было: ПМы, ментовские «укороты» и гладкоствольные «Сайги».
Редко когда им удавалось захватить или выменять канистру-другую бензина, чтобы покататься на своих железных конях день-другой.
Когда-то давно горючки полно было, но не хранится она долго. Как и Гога, «бешеные» тоже пытались делать бензин. Как и у него, у них ничего не получилось (а те, кто его умел делать, в этих краях редко появлялись). Они сливали из бензобаков и цистерн находящуюся там жидкость, давно ни к чему не пригодную. Потом пытались кипятить найденное в железной бочке над костром, сунув туда конец шланга. Но кроме чада и копоти и нескольких пожаров, стоивших одному из них жизни, а еще пятерым — ресниц и бровей, ничего не выходило. Окурок помнил, как они, накурившись ганджубаса, дули в этот шланг, услышав где-то, что для процесса нужен кислород.
«Интересно, они до сих пор коноплю уважают или этот  им запретил?»
Но вот мотоциклетная банда, вставшая теперь под знамя таинственного Уполномоченного, проехала мимо. Следом за ней по дороге загромыхали похожие на динозавров бронированные грузовики, изрыгающие вонючий дизельный выхлоп.
Бинокль уже был не нужен. Орда ехала по деревне.
Гантраки! Так их называла мама. Геннадьич эти хреновины называл «покемоны». В отличие от «техничек», такая техника была не у всех. Но любой, кто из себя что-то представлял, хотел ее получить. Гантраки могли нести на себе кое-какую броню, а установленный на крыше пулемет на турели — это куда лучше, чем тот же пулемет в руках, даже поставленный на сошки. Больше обзор, точнее выстрел. Да и перевозить грузы и людей они могли.
Окурок насчитал их полтора десятка и сбился — уж очень хотелось рассмотреть каждый из них. Из книжки с картинками он знал все типы русских грузовиков, но эти увешаны стальными листами так, что не всегда можно было определить изначальную марку. На крышах турели — пулеметные из ЗУшек и ДШК и гранатометные, переделанные из станкового гранатомета. За железными щитками торчали в люках наводчики, водили стволами из стороны в сторону.
В стальных бортах были прорезаны бойницы. В распахнутых окошках видны были суровые небритые лица.
Некоторые из гантраков были оборудованы бульдозерными отвалами. Там, где металл был иссечен и разорван, они были похожи на оскаленные пасти, полные неровных зубов. На двух или трех для большего сходства этот же рисунок был нанесен краской.
— Они называют их не гансраки, а «дредноуты», — обронил Бобер. — Хрен его знает, что это означает. Но моща, конечно, зверская. Это ж сколько они горючки сожгут сегодня?
Боевые грузовики чередовались с обычными, небронированными — покрытыми тентами и открытыми. В них ехали люди и везлись грузы, прикрытые рваным брезентом.
В ближайшем открытом КамАЗе ехали бойцы, набившись туда как горох. Хотя нет, их было человек двадцать, а тесно им из-за оружия и снаряги. В отличие от пацанов Рыжего, эти выглядели как солдаты прежних времен — только чуть более чумазые и потрепанные. И головные уборы были у многих неуставные — меховые шапки, балаклавы, а у некоторых и арабские платки, которые Окурок называл «арафатками», но мать говорила, что правильно они зовутся «шемаг». Их камуфляж был разной расцветки: от тёмно-зелёной до песочной. В руках — автоматы, ручные пулеметы, винтовки.
В самой середке ехали шесть «наливников» — автоцистерн. То ли все с горючим, то ли часть с питьевой водицей.
За грузовиками шли «тачанки» — пулеметные пикапы. Бобер рассказал, что гости называли их «техничками».
Их было не меньше сорока, на платформах в кузовах сидели или стояли, расставив ноги стрелки-пулемётчики, стояли цинки с патронами, от которых тянулись пулеметные ленты. Окурок прикинул, что огневой мощи даже этих маленьких машинок хватит, чтоб разобрать все село по камушку и по бревнышку. Ехали и простые УАЗы — многие с люками в крыше, где были установлены все те же пулеметы. И несколько бронированных микроавтобусов. И даже два переделанных инкассаторских броневика, на которых раньше валюту возили.
Вслед за пикапами уже не стройными рядами, а неровной кучей ехали довольно небольшие грузовики. Окурок узнал ЗИЛы с деревянными бортами. Почему-то от них было больше всего чада и копоти. Он не сразу понял, что в них не так. Только когда разглядел большой агрегат, установленный у каждого в кузове, похожий на печку-буржуйку. От удивления он аж присвистнул, когда на его глазах один из сидящих там чумазых людей в фуфайках отодвинул заслонку и забросил в топку связку поленьев.
Моторы этих машин работали на дровах. Тут было над чем подумать…
— Гляди туда! — тронул его за рукав Бобер. — Это еще не все! Кони!
И действительно. Наблюдая как завороженный за въездом колонны, Окурок потерял из виду другую дорогу, которая вела в деревню. Она была более узкой и грунтовой, и по ней в данный момент, извиваясь как змея, втягивалась в Калачевку конная лавина. Сплошной поток конских и человеческих спин — первые пегие, гнедые и черные, вторые все серые, трудноразличимые — видимо, в пятнистом камуфляже.
Чем дальше, тем круче. Лошадки удивили Окурка даже больше, чем все железные монстры вместе взятые. Потому что отремонтировать железяку при прямых руках сможет любой — только бензина ей давай. А починить дохлую лошадь еще никому не удавалось.
На всю деревню Калачевку не было ни одной клячи, да и в соседней Карловке тоже. С дальними соседями они мало пересекались, чтоб знать наверняка, но и там, скорее всего, была та же картина. Да и откуда им было взяться, ведь Гога и его шестерки отбирали себе самое лучшее? У того самого было десять лошадей и пара взрослых жеребцов. Как-то Димона даже ставили на один день стеречь конюшню: лошадей иногда пытались сожрать, и совсем не волки, и даже не крестьяне, а свои же бойцы-охраннички.
Большую Зиму никакой скот на частных подворьях не пережил. И в первую очередь лошади. Ведь это сто-двести, а то и триста кило мяса. Только у крупных хозяев, и то в числе очень маленьком. Лошади — это не куры и не кролики. Плодятся они медленно, жрут траву вагонами, а дохнут от разных болячек так же, как люди.
А тут на его глазах проскакал, отбивая дробь копытами, целый табун! Больше сотни. Нет, лошадка — скотина полезная, питается почти любой травой, землю на ней можно пахать, чтоб не впрягаться самому в плуг, но как ее сохранить, если кушать постоянно хочется — и тебе, и соседям?
Почему-то это впечатлило его больше всего и заставило поверить в мощь «сахалинцев». Он и представить себе не мог, что в мире наберется столько лошадей. В конце концов, тачанки и даже пара боевых грузовиков нашлась бы у любого Гогиного соседа. Правда, даже если бы те решили объединить силы, техники набралось бы меньше трети от того, что громыхало и ревело здесь на шоссе.
Конная ватага промчалась по улочке вихрем, обойдя и обогнав тащившуюся черепахой колонну, которую что-то на минуту задержало — возможно, поломка одного из грузовиков. Позади себя она оставила только конские лепешки — некоторые лошади гадили на ходу, но запах их фекалий утонул в вони выхлопных газов так же, как ржание, всхрапывание и цокот копыт тонули в реве моторов.
Всадники были крепкие, смуглые и чернобородые. По сравнению с ними даже люди из Гогиной дружины казались дистрофиками. Когда расстояние стало минимальным, ветер донес до Окурка обрывки фраз, но он мало что понял. Переговаривались на незнакомом языке… может, не на одном, а на разных. Чёрт их разберет. Впрочем, у некоторых черты лица были совсем русские, а бороды русые или даже с оттенком рыжины. Когда они хохотали, обмениваясь на скаку какими-то фразами, то скалили белые, похожие на волчьи клыки, зубы. За спинами у них висели автоматы и винтовки, к которым они явно были привычны так же, как и к езде верхом. Лошади тащили тяжелые вьюки — в некоторых угадывалось оружие, другие распухли не то от продуктов, не то от какой-то снаряги… или добычи.
Один всадник, в кургузой куртке с кармашками под патроны и каракулевой шапке с плоским верхом, в котором все выдавало командира, бросил в сторону Окурка настолько свирепый взгляд, что тот сразу сделал вид, что не смотрит в их сторону.
Миновав последний из пустырей, где еще до войны ржавели старые трактора и комбайны, и проехав один переулок, конный отряд скрылся из виду, затерялся среди двухэтажных, самых хороших домов. Видимо, там они будут располагаться на постой. Хорошо, если не будет ссор и махаловки между ними и теми, кто едет следом — из-за самых удобных мест. Хотя бы с этими мотоциклистами — вон они уже догоняют. Но это уже не его дело.
При вхождении в поселок стройный порядок армии «сахалинцев» слегка нарушился. Мотоциклы оторвались от идущей следом более массивной техники. Но повернули не к хатам, а к зданию конторы, где совсем недавно Окурок прятался с еще живой мамой. Лишь несколько надрывно тарахтящих трехколесных байков остановились на пустыре.
После небольшой задержки, вызванной, похоже, затором в узком месте дороги, колонна грузовиков тоже въехала в поселок.
Теперь их можно было рассмотреть и без бинокля.
Из люков на крышах нескольких бронемашин торчали знамена на длинных древках. По ветру полоскались широченные полотнища и флажки поменьше. В глазах зарябило от ярких красок. Окурок видел такие только в старых книжках и журналах.
На одном флаге вышит кривой меч, похожий на полумесяц, на фоне одетой снегом горы, а рядом непонятные закорючки. На другом были скрещенные берцовые кости, а над ними ухмыляющийся человеческий череп. На третьем — уже знакомая песья голова. На четвертом — поднимающийся от земли смерч, затягивающий, как пылесос, несколько корявых желтых фигурок.
Это была грозная эмблема. Окурок однажды видел, как возникает смерч в степи. Сначала это был маленький пыльный вихрь, круживший несколько листочков и веточек, словно резвясь. И вдруг словно заработал гигантский пылесос. Он тогда еле убежал — может, и не утащит в облака, но легко прилетит по башке обломком или раскрутит и ударит о железную опору ЛЭП. Под конец вихрь вырос до макушек деревянных столбов, которые он запросто валил, и уже из безопасного места Окурок наблюдал, как тот прошелся по заброшенной деревне, съедая заборы, срывая избам крыши, оставляя за собой еще более обезображенный ландшафт. И так же внезапно, как возник, рассеялся в воздухе.
Мамка говорила, что раньше такого в этих краях не бывало. Только в Америке, чтоб ей пусто было.
Вблизи машины выглядели не такими гладкими и новыми — видна была ржавчина, дырки в металле и прорехи в брезенте, облупившаяся краска кабин и толстый слой покрывавшей борта засохшей грязи.
У одного крупного и зловещего драндулета кабину сверху украшала россыпь человеческих черепов, то ли прибитых гвоздями, то ли привязанных проволокой. На ветру они должны были дрожать и постукивать друг об друга. Тут он смог определить машину на глазок — это был КрАЗ. К нему была прицеплена большая пушка на колесах. Все-таки артиллерия была не самоходная. Жаль, Окурок в ней не разбирался так же хорошо, как в машинах, и даже калибру не определил бы.

За высокими силуэтами грузовиков Димон не сразу разглядел их. А когда увидел, присвистнул. Они производили больше всего шума и лязга.
Епс-тудыть, танки!
«Нет, не танки», — поправила бы его мама. Хотя и на гусеницах.
«Как же их называют? БТРы вроде?»
Да нет, вспомнил он, БМП. Всего лишь две штуки. Но даже две — достаточно. Как и наличие лошадей, это о многом говорило. Любой рукастый механик, даже читающий по слогам, если ему в свое время передал свои знания опытный мастер, может в гараже подшаманить легковуху или грузовик так, что те еще немного проедут. А вот такую гусеничную бронированную телегу наладить — это умение нужно. И запчасти, и инструмент специальный. И вообще, говорят, любой танк или бронетранспортер, хоть и выглядит страшным, но с обычным грузовиком по запасу хода и надежности не сравнится. Поэтому и не осталось их почти, и ездят все черт знает на чем.
Окурок с уважением смотрел на пулеметы и пушки боевых машин. Шли они с промежутком в двадцать метров. У обеих были намалеваны спереди страшенные зубы — красные, будто клыки напившегося крови упыря. Вдоль борта у первой было написано «КРАКОДИЛ». И нарисованы зеленые лапы. А у второй — «АКУЛА». И нарисованы серые плавники. Окурок никогда не видел таких зверей вживую, но подумал, что нарисовал бы лучше.
На боевых машинах сидели бойцы. Сами бронированные. Это, видимо, была типа элита. Каски, броники, наколенники, налокотники. У этих уже камуфляж был подобран тон в тон.
Позади Боевых Машин Пехоты на почтительном расстоянии ехала длинная фигня, которую обалдевший Димон вначале принял за ракетную установку. Он уже ничему бы не удивился в этот безумный день. Но нет, это был всего лишь автокран «Кировец» с люлькой, настолько облезлый и ржавый, что странно даже, как он еще двигался. Видно было, что его взяли из ближайшего города для одноразового использования. Машина дребезжала, и казалось, что мотор ее вот-вот испустит дух.
Внезапно все шумы перекрыл крик, вырвавшийся сразу из многих глоток. Окурок с удивлением понял, что кричали односельчане. В криках были восторг и злорадство.
— Везут падлу! — пронеслось по толпе. — Везут чмо!
Все замерли. Апатичность калачевцев, которую не мог разогнать даже вид чудовищной силы «сахалинцев», как ветром сдуло. Димон увидел, что стрела автокрана начала подниматься и вскоре остановилась в вертикальном положении, так что всем было хорошо видно площадку наверху, а вся конструкция стала похожа на зверя-жирафа.
Площадка была превращена в клетку. В ней за приваренными железными прутьями сидел голый пленник. Это был старый Михаил Гогоберидзе. Без одежды он выглядел жалко — одутловатый мужик, толстый и белесый — ни дать ни взять гигантский пупс.
Издевательский гогот, похожий на конское ржание, раздался в толпе. Все увидели, что их бывший хозяин выглядит как кусок сырого мяса. На теле выделялись гематомы и грязные рваные раны, какие бывают, когда бьют сапогами или ботинками с рифленой подошвой. Лицо было красно-синим и распухшим. Один глаз заплыл и не открывался.
Когда автокран поравнялся с толпой — а ехал он теперь еще медленнее — кто-то первым кинул в клетку камень. Тот отскочил от прутьев, но тут же камни и обломки кирпича полетели десятками. Некоторые попадали. Никто не препятствовал. Толстяк даже не пытался закрываться.
— Сука! Чтоб ты сдох! — кричали ему. — Отдайте его нам! Мы его на ремни порежем! Кишки выпустим! Яйца сожрать заставим! — это уже осмелевшие жители Калачевки адресовали бойцам с «зубастых» БМП, остановившихся чуть поодаль. Те смотрели на них без выражения и не реагировали.
Особенно громко орали визгливыми голосами женщины, требуя выдать пленника им на расправу. Окурок поймал себя на мысли, что баб он бы отсюда увел. По опыту он знал, что некоторые женщины способны на такую жестокость, которая никакому мужику не снилась, и даже хорошо, что бог им силенок не дал. Но не надо ничего у этих пацанов в брониках требовать. Захотят — сами дадут. А орать не надо. А то у них пулеметы под рукой.
Стрела крана, а с ней и площадка с пленником, начала тем временем медленно опускаться к земле. Зрелище закончилось.
На пустыре возле бывшего поста ГАИ, где раньше была баррикада, колонна разделилась — большинство грузовиков и пикапов, предварительно высадив пехоту и частично разгрузившись, двинулись дальше, в сторону корпусов нефтебазы. Ясно, там они собирались разместиться в ангарах и кирпичных коробках. Другая часть машин растеклась по деревне, видимо, как и всадники, для размещения по хатам. «Акула» и «Кракодил» тоже куда-то укатили, пока Окурок на время упустил их из виду.
Мотоциклисты слезли со своих «железных коней» прямо здесь и построились в неровную шеренгу. Рассмотрев их теперь получше, Окурок заметил, что перчатки и сапоги на них тоже новые, кожаные. У каждого за спиной была «ксюха» — ментовской АКСУ. А на боку — пистолетная кобура.
Часть солдат (так про себя Окурок называл мужиков в камуфляже) осталась здесь же. Два десятка их окружили один из открытых «Уралов», вставший на пустыре, и откинули задний борт. После чего пинками и прикладами начали сгонять на землю полураздетых окровавленных людей. Это были пленные. Руки у них были связаны веревкой или проволокой. На голову уже на земле каждому надели черный полицелофановый пакет. Нетрудно было догадаться, что это уцелевшие бойцы карманного войска Гоги. Толпа, успевшая чуть остыть, снова взорвалась свистом, воплями, улюлюканьем и матерными шутками. Кто-то опять запустил то ли комок грязи, то ли гнилую картофелину. Но нет, картофелину бы никто не кинул, даже белую от плесени, как и гнилой помидор. Их бы скорее съели.
Пленных выстроили в два ряда возле щелястого и покосившегося деревянного забора, когда-то зеленого, но давно выгоревшего до серости. Их было около тридцати. От основной шеренги «бешеных» отделилось человек десять — среди них Окурок узнал высокого мосластого Петьку Упыря — и вразвалочку направились в их сторону. Рыжего по-прежнему не было видно.
«Они что, больные, тут их расстреливать? — забеспокоился Димон. — А если кто-то с той стороны к стене прислонится? А если ребенок залезет посмотреть?»
Но подошедшие были безоружны. С одного из пикапов им сбросили мешок, из которого они начали доставать сверкающие на скупом сентябрьском солнце лезвия.
«Шеи будут резать, — понял Окурок. — Или головы рубить».
Вот поэтому и не важно, что позади хлипкая стена. А пакеты — это не для того, чтоб жертвам страшно не было. И не для того, чтоб не убежали. Так палачам удобнее.
— Гляди, это Виктор! — внезапно Бобриков толкнул его локтем под ребра. — Иванов своей персоной! Надеюсь, наши ушлепки будут хорошо махать ручками. А иначе я их, собак, запорю… Виктор баловства не терпит.
Именно так они его называли, без отчества. Но фамильярничания в этом не было. Только почтение. Окурку сказали, что «Виктор» на древнем языке — это победитель.
— Ну, вот и пойдем, напомни им, как надо себя вести, — Окурок воспользовался его предыдущей фразой, поймав бывшего сборщика налогов за язык.
Бобер чертыхнулся, но поплелся вместе с ним к народу, чтобы вправить ленивым холопам мозги.
Даже если радости не было, ее надо было изобразить. Впрочем, радость у них была. Вот как они радовались мучениям бедняги Гоги. Наверно, рады будут и приезду избавителя, который весь этот цирк им подарил.
Одинокий серый грузовик, который Окурок сначала принял за КамАЗ, но потом посчитал «Мерседесом», приближался к ним со стороны асиенды. У машины был кунг, совмещенный в одно с прицепом, несли такой огромный кузов целых пять пар колес.
Корпус был покрыт броней из листовой стали — и ее листы были очень аккуратно сварены, защищая даже дверцу кунга, к которой — она находилась на метр выше уровня земли — вела металлическая лесенка. Идущие вдоль бортов окна были закрыты бронированными ставнями. Открытым кроме лобового стекла оставалось только одно окошко. Все это чудо было выкрашено в болотный цвет, и здесь уже краска выглядела свежей. А машина — чисто вымытой, как будто ее надраили до блеска, поливая из шлангов.
Сопровождал броневик эскорт из двух «Тигров» — не танков, конечно, а автомобилей. У Окурка когда-то была пластмассовая моделька танчика с черным крестом. Мама с усмешкой говорила, что это танк крестоносцев. Видел Окурок и самих крестоносцев, с черными автоматами и в касках, похожих на ночные горшки.
Когда огромную машину заметили в толпе, шум и ор стихли как по волшебству. Все взгляды теперь были устремлены на нее.
О пленных на время забыли. Они так и стояли на коленях с пакетами на головах у забора, чуть трясясь, а рядом выстроились «бешеные» в кожаных куртках. Каждый получил длинный прямой клинок — уже не нож, но еще не саблю. Они разминали руки, примеряясь, некоторые проверяли остроту лезвия на досках, один точил свое бруском.
Гогоберидзе по-прежнему сидел в клетке, но уже у самой земли, опершись на прутья, чтобы не упасть. Михаил Данилович занимал почти всю клетку. Такая фигура была редкостью — все люди теперь были или сухие поджарые, как волки, или тощие, как скелеты.
Помня наказ Бобра и Окурка, а может, от всего сердца, при приближении чудовищного грузовика жители начали махать руками и кричать приветствия — насколько они это умели. Слышно было только многоголосое «Р-а-а-а-а!», которое поплыло над пустырем и было подхвачено налетевшим ветром.
Впрочем, Димон знал, что это бессмысленно. Под этой броней, среди этого шума, даже несмотря на то, что в последний момент остальные заглушили моторы, эти крики — что писк комара. А их вскинутые в приветствии руки видит только водитель в кабине. Сам повелитель наверняка сидит в салоне. Но он оставил эти мысли при себе. Сказали кричать — значит, надо кричать так, чтоб голос сорвался.
Но вот КамАЗ начал маневр, выруливая, как самолет на свою стоянку. Остановился он возле здания конторы, где уже стояли несколько джипов. Там же остановился и тигриный эскорт.
Только сейчас Окурок понял, куда исчезли два молодых калмыка. Аккурат к приезду шефа над зданием на высокой металлической мачте взвился флаг! С тем же орлом-мутантом, оружием и островом.
А на бетонном козырьке крыльца уже колыхались на ветру те самые четыре флага, которые до этого были в гантраках: с собачьей башкой, веселым черепом, снежной горой и голодным смерчем.
Наконец, скрытый за тонированным стеклом водитель остановил машину и выключил мотор. Не меньше тысячи глаз были сейчас прикованы к бронированному кузову.
И вот в нем с хлопком распахнулась дверца — ее открыли изнутри. Двое бойцов гренадерского роста в черных шапках-балаклавах, с портупеями, высунулись наружу, опустили лесенку, похожую на корабельный трап, и быстро сбежали по ней вниз. Затем отошли в стороны, встав слева и справа от двери, как изваяния.
Все остальные, включая палачей, застыли по струнке, такие же неподвижные, как люди с пакетами на головах. На время стало так тихо, что Окурок понял, что слышит чье-то причитание. Это был один из пленников. Тут же к нему подошел Упырь и заткнул рот ударами сапог. Упавшего в грязь «заботливо» подняли и снова поставили на колени, прислонив к забору.
Стало еще тише. Толпа молчала, как должно молчать море в штиль.
— Ну, вот мы и дома, — произнес в тишине тот самый голос, который звучал из радио. — Здравствуйте, люди добрые!
Людское море колыхнулось, но приветствий никто не кричал, потому что в этот раз не было команды. Окурок и сам не знал, что делать — и счел за лучшее просто стоять и ждать, следя за развитием событий.
На утоптанную площадку из недр машины спустились семеро.
Первым шел кавказец лет тридцати пяти в сером камуфляже, который когда-то носили в МВД. Рукава его куртки были закатаны, так что видны были мощные мышцы. Пружинящая походка выдавала в нем человека сильного и ловкого. Кроме пистолетной кобуры у него были ножны, украшенные россыпью красных и зеленых камней. Судя по длине, в них был не нож и даже не тесак, какими были вооружены палачи, а настоящая сабля.
За ним шел, высоко задрав голову, человек среднего роста с широкой лысиной на голове и морщинистым лицом. Но возраст его было определить трудно — глаза скрывались за черными очками. Оставшиеся волосы расчесаны так, чтоб максимально маскировать лысину, лицо гладко выбрито. Кожаный пиджак украшен все тем же значком. Черные ботинки начищены до зеркального блеска, серые брюки идеально отглажены. Он чуть прихрамывал на правую ногу.
Следом шагал высокий грузный мужчина в зеленой форме довоенного офицера. Да еще не в простой, а парадной — в красивой фуражке с твердым козырьком и со штуками, которые называются аксельбанты. У него тоже был гладко выбритый подбородок, а еще пшеничного цвета усы. Из-за них и своего носа картошкой на широком лице он казался похожим на добродушного сытого моржа. Под мышкой у него был зажат кожаный портфель. Рядом со значком на груди висели несколько разноцветных медалек.
Следом спустился уже знакомый Окурку Шонхор — щуря от солнца и без того узкие глаза и хлопая себя по многочисленным карманам, словно боясь забыть важную вещь.
За ним — и это стало для Окурка неприятным сюрпризом, спустился не кто иной, как Слава Бурков. Он же Рыжий. Он действительно имел от природы волосы, чуть отливавшие красным — по крайней мере, когда он их мыл. Но сейчас он явно привел себя в порядок.
Его высокие сапоги, которые Окурок видел лишь у кавалеристов на картинках, разве что без шпор, блестели еще сильнее, чем туфли у мужика с плешью. Поверх черной рубахи на нем был кожаный жилет с заклепками — но не из такой кожи, как у его бойцов, а из хромовой и блестящей. На нем крепился значок, бывший, как понял Окурок, вещью обязательной. В левой брови болтались две серьги. Голову покрывала вязаная шапка — он нахлобучил ее, выйдя из салона.
Замыкали шествие двое мужиков лет сорока в зеленом походном камуфляже, чем-то похожие друг на друга — крупные лица, коротко стриженные, совсем не чисто вымытые, а даже наоборот, припорошенные пылью. Только один был с резкими чертами лица и русый, а второй пощекастее и почернее. Никаких побрякушек, кроме значков, у них не было, зато на предплечье у одного красовалась эмблема с закручивающейся воронкой, а у другого — с ухмыляющимся черепом.
«И который из них Иванов? Леший его разберет».
Морщась, Димон повернулся к бывшему сборщику дани. Когда Бобер забывался, находиться рядом с ним было тошно, хотя Окурок был сам отнюдь не чистоплюй. Но одно дело не менять сопревшие портянки, и совсем другое — доставать засохшие сопли из носа и отправлять в рот, грызть ногти и отправлять туда же. А еще он с хрустом давил жировики на прыщавой, как у подростка, физиономии.
— Бобер, друг. Расскажи, блин, кто из них кто, — взмолился Окурок.
«И тогда я потерплю тебя рядом с собой еще полчаса, пока меня не вырвет».
— Этот в шапочке, с серьгами и со шрамом… Рыжий, атаман «Бешеных», — неохотно начал Бобер, выдавливая ногтем гной из очередной язвы на носу.
— Рыжего я знаю. Тот еще… чудак. И Шонхора, как понимаешь — тоже. А вот тот здоровый с усами?
«Похожий на большого моржа».
— Этот мужик в фуражке — Петраков. Михал Михалыч. Он себя Генералом называет, и все к нему так обращаются. Правильный мужик. Всех судит по-честному. Много знает. Как «прежний». Я таких людей вообще не встречал еще… Он всеми нашими войсками командует. Второй после Иванова.
— А Виктор — в пиджаке?
Мог бы и сам догадаться. Тот был единственный без оружия.
— Ага, — кивнул Бобр. — Страшный человек. Если хочешь умереть, просто поспорь с ним. И я посмотрю, как с тебя кожу сдерут живьем и на барабан натянут. Или заставят выпить флягу активной водички. Тогда кожа сама сойдет.
— Да пошел ты… Не дождешься, — огрызнулся Димон. — А вот тот что за чурка?
— Этот нерусский… только не вздумай его чуркой даже за глаза называть! Это Муса Ибрагимов. Телохранитель Уполномоченного и человек для особых поручений. Он нохчи. Люди его пришли с Кавказских гор. Нохчи, аварцы, ингушцы, осетинцы. Нохчи среди них самые лютые. Для них бошку отрезать — как два пальца обоссать. Он не шестерка. Он типа князя, и этот конный отряд, которым командует его племянник Магомед… тот пацанчик, который в папахе и козырной куртке с кармашками — его отряд. Но хозяину он предан как пес. Хотя псина для него нечистое животное, как и свинья. Он скорее съест змею, чем собачье мясо.
— Ну и дурак, — хмыкнул Окурок. — Нет ничего вкуснее жареной собаки. Видать, легко ему жилось. А мы с мамкой одно время только дохлыми Шариками питались. И смотрели, чтоб людоеды с Вокзала нас самих не слопали… А уж за свинину я вообще бы душу продал.
— Тсс! — вдруг зашипел на него Бобр. — Сейчас будет казнь.
Но вначале Генерал, забравшись на наскоро сколоченный из ящиков помост, произнес краткую речь.
— Жители деревни Калачево! — голос его был мощный и приятный на слух, поэтому мало кто обратил внимание, что название он переврал. — Мы представляем здесь Сахалинское Чрезвычайное Правительство: правопреемника и наследника Российской Федерации. Меня зовут Петраков Михаил Михайлович. Я генерал армии СЧП. Я говорю сейчас от себя и от имени моего друга, брата и начальника — Его превосходительства товарища Уполномоченного Виктора Иванова.
Сам Виктор не удостоил толпу даже словом, коротко кивнув. Он уже сидел на раскладном стуле, который ему принесли люди в черном.
— Пятьдесят лет назад после вероломной атаки на нашу Родину катаклизм уничтожил почти все население Земли, — продолжал Петраков. — И наших подлых врагов, начавших войну, тоже. Мир погрузился в хаос и анархию. Но далеко на востоке, на острове Сахалин сохранилось наше заблаговременно эвакуированное правительство. Эти годы были очень тяжелыми. Нам удалось сохранить там промышленную базу, сельское хозяйство для самообеспечения и наши вооруженные силы. Но включить в орбиту своей деятельности другие регионы мы пока не в силах. Все, что мы делаем — это точечные экспедиции. Наша цель — восстановление цивилизации в максимальном объеме на территории России. Не бывшей! Здравствующей! Это будет не сразу… не стану врать. Чрезвычайный совет находится сейчас в сложных обстоятельствах. Первое время вам надо рассчитывать только на свои силы. Но большое начинается с малого. Мы не можем сразу возродить старый мир. Но для начала мы должны навести здесь, на великой реке Волге, порядок. И покарать тех, кто его долгие годы нарушал, творя беспредел и произвол. Сегодня мы казним бандитов и фашистов, — Генерал перевел дух, чтобы набрать воздуха. Вся предшествующая речь была сказана на одном дыхании, — лакеев жирного кота, который сосал из вас кровь!
Окурок не мог представить себе кота, который сосал бы из кого-нибудь кровь, разве что из мыши. Но, наверно, мышками, живущими за печкой, они все тут и были.
До него, кстати, быстро дошло, почему же так хорошо было слышно оратора. Он видел тянущийся по помосту провод и черную штуку, которая была закреплена перед выступающим на трибуне. Микрофон. Звук, к которому примешивался треск, шел из двух больших матюгальников-громкоговорителей, которые повесили с разных сторон трибуны.
В напряженной тишине все ждали одной команды. Но приказ палачам внезапно отдал не Генерал.
— Муса, — произнес Иванов без всякого усилителя, — давайте.
Тот со звенящим металлическим скрежетом извлек из ножен саблю — семьдесят сантиметров смертельной стали. Даже на расстоянии было видно, как хорошо она отточена, как играют на ней блики. В подтверждение этого нохчи, проверяя силу удара, перерубил ей одну планку забора, чисто срезав верхнюю половину. Кусок дерева подлетел и упал на землю.
— Братишки, пощадите, — вдруг жалобно простонал один из людей с пакетами на головах. — Я же свой, местный. Вы же меня знаете! Пожалейте! Все буду делать… Искуплю! Чем хотите искуплю!
Он попытался даже вскочить, но его пнули под колено, и он завалился на бок, воя от нестерпимой боли.
— Скормите его волкам. Вот где его братишки, — посоветовала тетя Маша, женщина с лошадиным лицом в шерстяном платке. — Такое только кровью искупается!
Она смотрела на приговоренных с такой ненавистью и цедила такие ругательства сквозь зубы, что Окурку показалось, будто при слове «искупается» она представляет, как плавает в их крови.
Нет, у нее не умирал ребенок. Те, кто терял, так себя не ведут. Так ведут себя те, для кого ненависть вместо хлеба.
И вдруг лицо женщины перекосилось, превратившись в маску, глаза закатились. Она рухнула, как подрубленное дерево, и забилась в корчах, с каждым спазмом ударяясь об землю. Изо рта у нее пошла белая пена, как из огнетушителя, которая тут же окрасилась красным — то ли она прикусила язык, то ли разбила губы, дергаясь так, будто через нее пропускали ток.
Окурок быстрым шагом направился к тетке сквозь толпу — остальные ничего не заметили, загипнотизированные другим зрелищем. Он не очень умел оказывать помощь при такой штуке, но знал, что ложку в рот совать не надо — хуже будет. Он понимал, что главное — не дать ей разбить себе голову о камни. Приподнял, снял с ее головы платок, уже окровавленный, оттер с лица красную пену и передал тетку на руки Мишке — соседскому пацану лет четырнадцати-пятнадцати в мешковатой ветровке, круглому сироте, который тоже смотрел на судилище, не отрывая взгляда.
— Помоги, у нее пилепсия, — и погрозил кулаком, мол, только забей на мою просьбу.
— Помогу, дядя Дима, — шепнул стервец, укладывая женщину на землю так, чтоб не задохлась. — Если в отряд возьмете.
«Да откуда он знает? Я ж, блин, еще никому не говорил! — обалдел от такого коленкора Окурок. — Ладно… стрелять вроде умеет, высоченный, хоть и мосластый. А пару лет можно ему накинуть для сурьезности. И все же надо потом узнать у паршивца, как он догадался…»
— Не гони лошадей, — ответил он пареньку. — Нас самих еще не взяли. Но если возьмут, замолвлю словечко за тебя. Ты вроде пацан надежный.
Разговор занял всего минуту, но именно в это время все и произошло.
Димон не смотрел в ту сторону, когда раздалась команда, произнесенная с легким акцентом:
— Руби!
И этот звук, который он запомнит надолго… Когда Димон повернулся, ножи уже поднимались, окровавленные. Головы не отлетели, но из перерезанных шей кровь забила фонтанами, часть в пакеты, а часть убийцам на сапоги. Тела попадали на землю. У троих или четверых головы удержались только на хребтах, и крови натекло, как из кабанов.
Окурок увидел, что Гога, смотревший на казнь своих людей круглыми от ужаса глазами, вдруг обмяк и начал заваливаться, повиснув на прутьях решетки.
«Кондрашка хватила», — подумал мужик.
Но нет, тому не повезло умереть — он просто потерял сознание. Двое «бешеных» сразу вылили на него полведра воды, приведя в чувство. Гога подскочил, дико озираясь. Судя по взгляду, старикан был в шаге от помешательства. Еще немного, и не будет понимать, где он и кто. В его случае это было бы везением.
Когда последний из убитых перестал дергаться, тела быстро оттащили за ноги и скидали в стоявший наготове прицеп, даже ничем не накрыв. Сделав это, палачи заняли место в общем строю. Их хлопали по плечам, они обменивались с товарищами шутками и прибауточками.
— Тихо всем! — прогремел над пустырем голос Генерала. — Мы еще не закончили суд! — Он повернулся к трясущемуся Гоге, который обмочил бы штаны не раз, если бы ему их оставили. — Теперь твоя очередь! «Врагов же моих, которые не хотели, чтобы я царствовал над ними, приведите и избейте предо мной», — громовым басом продекламировал Петраков. — Евангелие от Луки, девятнадцатая глава.
По его знаку начались какие-то странные приготовления. Автопогрузчик, в кабине которого сидел один из «бешеных», привез в своем ковше четыре покрышки разных размеров. Покрышки были выгружены у дороги, где стоял железный столб со знаком ограничения скорости.
Голый толстяк с брылястым обрюзгшим лицом бульдога затрясся, догадавшись, что его ждет.
— Или что? — продолжал Генерал. — Вы скажете, его уже избили? Ну, тогда я разочарую нашего дорогого гостя. «Избить» — в данном контексте означает убить. Как царь Ирод избил младенцев. Он же не по попке их отшлепал, нет. Книга-то старинная и язык старинный… Наказание нарушителю человеческого и божеского закона одно — смерть!
Генерал сделал жест рукой, и двое дюжих бойцов в черном — те самые, которые стояли почетным караулом возле лесенки — подошли к клетке и сняли с нее большой навесной замок, который цепью удерживал несколько прутьев. Получившейся «дверцы» было явно недостаточно для массивного Гоги, и его буквально протащили через нее, ободрав кое-где кожу и волосы. Тот лишь слабо взвизгнул. А дальше бывшего правителя шести деревень подволокли к столбу и приковали той же цепью за руки. Он мгновенно повис на ней, удерживаемый только своими оковами. Но оставался в сознании — глаза бешено вращались, взгляд перебегал от толпы к Генералу, от Генерала — к шинам.
В воздухе пролетел камень и шлепнулся у ног Гогоберидзе.
— Не надо, люди добрые, — улыбнулся Генерал. — Еще раз так сделаете… и компанию ему составите. Пусть кинет только тот, кто без греха. А кто из нас без них, ха-ха?
Люди в черном появились у Гоги за спиной как призраки. Окурок, кажется, понял, зачем им маски-фантомаски. Так страшнее. Зрители видели, как они наливают внутрь каждой из покрышек что-то из канистры — скорее всего, бензин. Гога не видел, но догадывался, слыша журчание.
Дорожка горючей жидкости протянулась к тому месту, где стоял теперь Генерал.
Вслед за этим один из здоровяков нахлобучил на пленника все четыре покрышки. Четвертая закрыла его так, что сверху осталась торчать только голова.
— Это называется «ожерелье», — понизив голос, произнес Генерал. — На далеком юге… есть континент Африка. Там жили люди, черные как ночь. И вот так они расправлялись со своими врагами! Мы немного изменили способ. Обычно используется одна шина. И человек умирает долго. Но мы более гуманные.
У молчавшего до этого в немом ужасе Гогоберидзе внезапно раскрылся рот, и он начал визжать, как поросенок, которого колют — именно поросенок, а не взрослый боров. Окурок разобрал в этом истошном вопле всего одно слово: «Пожалуйста!». Правда, звучало оно как «Позязюзя!». Но тут один из людей в черном засунул бывшему барину в рот тряпку и еще замотал сверху веревкой, чтоб не выплюнул.
— Порядок и закон — это то, что отличает нас от животных… — Генерал, видимо, хотел сказать что-то еще, но сам Виктор Иванов внезапно поднялся со своего стульчика. Генерал мгновенно замолчал.
— Давайте уже к делу, — Уполномоченный достал из кармана своего пиджака зажигалку и чиркнул, поднеся ее к клочку бумаги.
Все произошло так же быстро, как и с отсечением голов, но в этот раз Окурок видел все от первой до последней секунды.
Горящая бумажка, которая была похожа на старую банкноту, упала на бензиновую дорожку, и маленький веселый огонек побежал в сторону столба с обреченным на смерть. У его подножья уже натекла большая бензиновая лужа, и пламя взвилось вверх, охватив сразу все покрышки, которые сначала вспыхивали изнутри, а потом — снаружи.
В этот момент Окурок позволил себе отвести взгляд. Ничего интересного в таком зрелище он не видел, в отличие от многих остальных. Краем глаза Димон заметил, что на объятую огнем фигуру жадно глазеют все «сахалинцы» и почти все жители Калачевки, пришедшие их встречать — от мала до велика, и даже беременная Танька Петрова.
Захлебывающийся утробный вой, которому и кляп не помешал, продолжался почти пять минут, а потом затих. Дальше был слышен только противный липкий треск. И поднимался к небу столб жирного, чадного дыма.
«Хорошо, что ветер дует в другую сторону», — подумал Димон.
— Пойдемте, товарищи, гореть будет долго, — прозвучал голос Виктора. — Вон сколько жиру накопил.
— Заступник наш! — крик был настолько громкий, что перекрыл даже этот страшный треск. — Бог тебя благослови!
Иванов обернулся. Кричала молодая женщина в заплатанной куртке и галошах, державшая на руках крошечный сверток из старого байкового одеяла.
— Спасибо вам! Спасибо, что вы пришли! Можно, я сына в честь вас назову?
Димон узнал ее. Верка. Дочка покойной Семеновны, учительницы. Сама почти блаженная. Козел какой-то ее обрюхатил и бросил одну. Тяжело ей жилось, голодно. Ребенок жил только за счет того, что из нее все соки вытягивал. Она на скелет похожа стала. А все только головами кивали с сочувствием, но даже куска хлеба не давали.
Виктор отдал короткое распоряжение, и двое подручных в черном, легко раздвинув толпу, по образовавшейся дороге привели женщину к нему.
— Мальчик? — переспросил Уполномоченный. — Это хорошо. Назови, разрешаю.
Он погладил ребенка по головке и улыбнулся его матери. Но совсем не так, как улыбался Генерал. У того в улыбке была какая-то лихость, разухабистость — типа, держите меня семеро. А здесь было что-то совсем другое. Но что именно, Окурку не позволяли сформулировать ни его ментальный уровень, ни его словарный запас.
— Дайте им козу, которую взяли в имении, — громко произнес Иванов.
Рассыпающуюся в благодарностях женщину, ребенок которой вдруг начал хныкать, увели прочь. Следом за ней один из бойцов в камуфляже нес, грубо держа под брюхо, истошно блеющую козочку.
«Щедрый подарок. Много молока будет давать. Хороший он, видать, человек. Не то что этот мудак Гога… Хотя все-таки не по-людски с ним обошлись ─ зажарили. Лучше бы честная пуля или нож…»
— Калачевцы, пока вы свободны, — объявил Уполномоченный, взойдя на трибуну, с которой уже сошел Генерал и занял место в общем ряду командиров. — Мы сегодня будем отдыхать с дороги. Завтра расскажем, что нам от вас нужно. И еще… — он обвел глазами толпу — и вооруженных, и безоружных, внимательно, будто пытаясь заглянуть в душу каждому. — Никакой старый мир мы возрождать не будем. Было бы о чем жалеть! Там мужчины были как женщины, а люди — как животные. Забыли бога. Забыли свой род. Трахались как свиньи. Своих детей продавали на мясо врагам.  А мы построим новый… где будет все путем. Мы — это СЧП. Нам платят налог уже пятьдесят городов. А будут еще больше. С нами отряды «Цербер», «Череп», «Казбек» и «Смерч». Видите этих ребят? Вы их не бойтесь. Они друзья ваши. А сейчас по домам, детки. Ветер сменится, и тут будет плохо пахнуть.
После этих слов они удалились. Окурок видел, что командиры в сопровождении примерно сотни бойцов из разных отрядов направились в сторону корпусов нефтебазы. Видимо, смотреть, как разместили там технику и как разгружают грузы. Остальные «сахалинцы», кто еще оставался на площади, начали разъезжаться и расходиться.

Теперь всем калачевцам стало ясно, кто на самом деле вождь. Иванов, на которого поначалу было направлено куда меньше взглядов, чем на Генерала, был гораздо невзрачнее его и голос имел монотонный, а глаза — водянистые и бесстрастные. Но каждое слово его — как гвоздь, вбиваемый в доску. Каждому слову невозможно было… да и не хотелось возражать. Невозможно было противиться.
Поэтому все, кто помнили довоенный мир, сразу увидели в нем что-то, аукнувшееся в душах. Но и те, кто родился в пустыне и не помнил ничего кроме пустыни, почувствовали прилив симпатии к этому человеку. «Вот такой не подведет. Такой сразу скажет, что нам делать и куда идти», — подумали они, и мужчины, и женщины, и даже дети.
Люди уже начали разбредаться, когда на трибуну забрался зам по тылу Шонхор Борманжинов и объявил, что завтра на этом же месте в это же время будет раздача трофейных излишков. Тогда же будет объявлено о новых обязанностях и повинностях.
Лица деревенских просияли. Люди приветствовали это объявление восторженным гулом. Жизнь становилась все лучше и лучше. А повинностями их было не напугать — привыкли.
Дым поднимался к небу. Там, где пролилась и ушла в землю человеческая кровь, жужжали черные мухи.

Глава 3. Добровольцы

Окурок уже думал, что новые хозяева о них забыли, когда явился один из тех двоих спутников Виктора, которые шли последними и носили камуфляж. Тот из них, который был кожей немного желтее и чем-то похож на Борманжинова. Но если тот был мелким и вертким, то этот — верзила будь здоров. Щеки как у бульдога и весу больше центнера. А кулаки такие, что лучше под них не попадать.
— Здоро҅во, мужики. Я Марат Нигматуллин. Командир «Черепа». Можно просто Марат. Вас ко мне прикрепили. Ты теперь сержант — сказал он Бобру, — а ты старшина, — это уже он Окурку. — Об этом распорядился лично Сам.
В разговорах между собой они называли «Сам» только одного человека — Виктора Иванова.
— Через три часа ждем вас всех на южном блокпосте. Бойцов мы запишем в отряд, а тебя, Дмитрий, хочет видеть Генерал.
С этими словами Нигматуллин их покинул. Он не дал никаких лычек, шевронов или погон. Может, выдадут позже, а может, еще не придумали. Все-таки это была не настоящая армия, как в прошлом. Хотя во всем остальном — почти как всамделишная.
Зато пришедшие с ним бойцы из службы Шонхора в замурзанных бушлатах принесли два мешка вещевого довольствия. Одежда, обувь, амуниция. Оружия пока тоже не давали. Им заведовал другой человек, со странным называнием «начвор».
Окурок сразу понял, что подсобные рабочие с этих грузовиков стояли на самом низу иерархии сахалинской орды, даже ниже «сестер», хотя их командир Шонхор и имел вес. Все остальные машины стали на прикол в ангарах и гаражах, а эти со своими дровяными двигателями (которые звались газогенераторными), работавшими на дармовом топливе, суетились как пчелки, а их экипажи выполняли всю черную работу.
Хотя им в помощь Борманжинов, уже не дожидаясь завтрашнего дня, начал привлекать местных — именно так вместо смешной баррикады меньше чем за сутки построили три бетонных блокпоста, пока небольших, но одинаковых.
Про «сестер» — тут разговор особый. Окурок только недавно заприметил среди орды женщин. Видимо, они ехали в кузовах и в дороге не высовывались. Их было около тридцати или сорока. Он так и не понял, были они сведены в отдельное подразделение или раскиданы по разным, но старшая у них определенно была — здоровая, коротко стриженная бабища по имени Ольга. Это были медсестры, врачихи, поварихи, обслуга. Но некоторые (а может, и все) вдобавок к этому владели оружием. У одной-двух он видел снайперские винтовки. Их знак представлял собой красный крест, лежащий на боку, как буква «Х». Не удивительно, что Димон сначала их не заметил. Одежда у них была мужская, мешковатая, волосы или коротко подстрижены, или убраны под шапки. Да и не все из них были симпатичны. Хотя «на вкус и цвет», да и на безрыбье, как известно…
В главный лагерь, который расположился в отселенной части деревни, захватив и территорию нефтебазы, «добровольцев» не пустили даже с их собственными стволами. К вопросам безопасности пришельцы подошли основательно — и на каждом въезде стоял пост с железной бытовкой для дежурных. Рядом спешно сооружались загородки из бетонных блоков с колючей проволокой. Ржавой, но такой же цепкой. Стоявшие там бойцы внимательно следили, кто куда ходит и ездит. Даже за своими.
К этому времени все рекруты были уже в сборе. Даже Комар, притащивший с собой винтовку СВД, которую он называл «Светочкой», и свой рюкзак, где явно нашлось место и парочке его любимых журналов.
Они остановились в опустевшей хате, где Окурок когда-то жил с матерью. Дом был так же убог и запущен, как и соседние — в последние годы старушка сильно болела, и ей было не до ремонта. А сам он мало ей помогал, пропадая целыми неделями — и понял он это только теперь. Крыша протекала, фундамент сыпался, полы кое-где сгнили, печь топить было почти невозможно, настолько велики были в ней щели.
С большим трудом почти двадцать человек набились в неказистое жилище.
— Я не понимаю, с каких это щей ты уже старшина, — опять завел свою шарманку Бобер, когда чужие ушли. — Я помог им Гогу захватить, а ты всего-то своих собутыльников собрал.
В ответ на это крестьяне и старатели разразились злорадным хохотом. А кто-то из стоявших позади бросил в Бобра гнилой капустной кочерыжкой. Еще один попытался поставить подножку, когда Бобер проходил мимо, и тот чудом не упал.
Бобер злился до бешенства, потому что стал вдруг подчиненным у того, кого считал ниже себя. Но резких слов сказать не мог. После того, как к Окурку подошло подкрепление в виде девятерых мужиков из Калачевки и еще шестерых без труда завербованных им бродяг-старателей с окраины Сталинграда, Бобер стал тише воды ниже травы. Потому что понимал — ему ничего не простили.
Мысль, что тому пора валить, Дмитрий популярно пытался донести до Бобра. И в этом ему помогали Семен, Леха-большой, Иваныч, Никифоров-старший и остальные, создавая бывшему сборщику дани обстановку такой моральной травли, чтоб ему в петлю залезть захотелось.
— Старшина, говоришь? А это потому, что они видят во мне эту… потенцию, — сказал Окурок, ухмыляясь и примеряя новые ботинки с высоким берцем. Даже росту малость прибавили. — Не, во: потенциал! А в тебе, видать, не разглядели.
Приятно было утереть нос этому гаденышу.
«Это потому, что они видят во мне воина, а в тебе жирную пиявку, — подумал он про себя. — Полезную пока еще, но которую всегда можно раздавить».
Когда они в очередной раз сделали Эдику гадость, подсунув табуретку со сломанной ножкой, так что тот грохнулся затылком об пол и чуть не убился, до Бобра наконец дошло, что ему тут не рады. Не сказав ни слова, он встал, развернулся и вышел за дверь, хлопнув ей со всей дури.
«Скатертью дорожка. Пусть валит в другой отряд. К этим чумазым, которые деревяшками машины топят, там ему место. А то здесь мы его пристрелим нечаянно».
А через пять минут, когда ржач, сопровождавший уход Бобра, еще не утих, в дверь зашел Мишка. Он угрюмо смотрел то на одного, то на другого взрослого рекрута, словно готовый в любой момент принять вызов и драться за уважение в новой стае. Он опасался, что смех адресован ему. Но его пока никто не задирал.
По правде сказать, все сами ощутимо мандражировали: вдруг не примут? Вдруг в рабы запишут, а не в солдаты?
Все знали, что дед Мишани воевал против пиндосов и погиб года за три-четыре до наступления Большого-Этого-Самого.
«Видать, хочет продолжить фамильную традицию, — подумал Димон. — Но пиндосов-то для него где взять? Есть они еще на свете или вымерли как слоны или мамонты?»
Если поход будет, то явно поближе. Куда? А бог знает. На запад, к Центру? На юг, поближе к Кавказу? На восток? В Казакстан? К татарам? Или дальше — на Урал? Ну нет, что они там забыли… Не ближний свет.
Хочет стать великим воином. Убивать врагов, грабить их дома и насиловать их женщин. Дуралей.
«Хотя кто в пятнадцать не хотел брать женщин силой? — философски подумал Окурок. — Особенно если девчонок в деревне мало, а сам ты костлявый чудик и заикаешься через слово?»
Впрочем, он почувствовал к Мишке что-то вроде симпатии. Своих сыновей у Димона никогда не было, да и не мог он их иметь. А парнишка был неплохой. Этот, скорее, не насильничать хочет, а жену себе украсть, как много где теперь принято.
От Михаила, который был глазаст и привык лазить где ни попадя, Окурок узнал, что не все у чужаков так гладко, как кажется. Многие машины шли пустыми. У многих тент, борта, стекла или стенки кабины пробиты пулями. И народу у них не так много, как они вначале подумали. Видать, людей недобор. Не больше шестисот человек, включая «бешеных», которые примкнули к ним недавно. Хотя если посмотреть на тачки, то можно подумать, что их все полторы тыщи.
А если у них впереди намечались новые лихие дела… значит, им нужна свежая кровь и свежее мясо. И они не откажутся принять десять-двадцать… а то и тридцать крепких деревенских парней, умеющих стрелять, добывать себе еду и переносить тяготы походной жизни.

Стол был богатый, такой не каждый день увидишь. Каждый принес, что мог. «Сахалинцы» не препятствовали передвижению жителей по деревне. Им на это было, похоже, наплевать. В доме Окурка собрались типа на поминки, но одновременно для важного дела. Пили за помин души усопшей бабы Стефании и обсуждали детали своей будущей службы. После атома, зимы, голода и мора похоронные обряды упростились до предела. Хоронили обычно почти сразу же после смерти без всякого бдения, а простенькую поминальную трапезу устраивали всего раз.
На потертой скатерти стоял неразведенный спирт в стеклянной банке, пластиковая бутыль самогона, кастрюля с вареной рыбой. К ней была перловая каша. В горшке исходила паром тушеная зайчатина с картошкой, с укропчиком — все следили, чтоб никто не таскал себе слишком много, и чуть что лупили ложкой по рукам. А могли бы и по бестолковке. Из ржаной муки испекли пирог с голубятиной. А жестких ворон Окурок отдал соседским ребятишкам — пусть жарят, не жалко.
Тут же стояли квашеная капуста, соленые огурцы. Вилок не было. Вилки на столе на поминках — это вилы для покойника на том свете.
Естественно, они не сами это приготовили. Соседка Танька — не брюхатая, а другая — постаралась. Окурок ее за это отблагодарил, прислонив к стенке и как следует отжарив тут же в соседней комнате, пока остальные хрустели огурцами и расхватывали немытыми руками куски дрожжевого пирога. Она была только «за». Явно хотела прибиться поближе к мужику, который, как она считала, шел к успеху. В этом жестоком мире одинокой женщине труба. А ее муженек как раз недавно отбросил копыта.
Может, у нее были далеко идущие планы, но Димон ничего не обещал. Женитьба пока подождет.
Ели в основном из металлических тарелок, хотя в доме был фарфор. Просто так им привычнее было. Некоторые принесли с собой железные миски.
Старателям обстановка домика казалась уютной после привычного им быта — они на вылазках пропадали днями. Тут был ковер на стене, пыльный хрусталь в шкафу, пережившем, как говорила мама, две мировых войны. Все еще аккуратно застеленные кровати, диван и два продавленных кресла. Окурок следил, чтоб ничего не портили и не гадили.
На столике стоял под плетеной скатеркой, как украшение, цветной телевизор «Сони». Тут же был магнитофон-кассетник, он лет десять назад сломался, и радио, на котором старушка тщетно пыталась что-то поймать, но так и не сумела. Все эти вещи, как объясняла мама, перестали выпускать лет за десять-двадцать до войны. У себя дома до войны она жила куда комфортнее. Но она сохранила интерьер нетронутым, когда они пришли в эту деревню как бродяжки-беженцы и поселились в пустом доме. Бывший хозяин умер от радиоактивных осадков, «добрые» соседи пустили их с условием, что они будут пахать как проклятые и отрабатывать за них часть барских трудодней. Так прошло его сознательное детство. Так он заработал свои мозоли на руках, а мать — подорвала остатки здоровья.
В одном углу висело зеркало, сейчас по обычаю занавешенное. Иначе злые души будут мельтешить, и к себе затащить могут. В другом углу — иконы… в последние годы мамка очень ударилась в веру в Христоса, и Димон приносил их из вылазок.
Это было странно. Ее соседки-бабки обычно верой особо не заморачивались — когда случился Великий-и-Страшный-Писец, они были сопливыми девчонками, и никто им этой религии не передал. Постарев, платки носить стали, потому что так теплее, а молиться и веру соблюдать — нет.
А она, хоть и была образованная (академию закончила! в Москве!), выходит, верила. В жизнь вечную… Чаяла воскресения мертвых… Пока жив был поп, ходила в церквушку. Которая стояла заброшенной с тех пор, как тот умер от гангрены лет двадцать назад.
Сам Окурок в высшие силы не особо верил, а уж в оживающих покойников — тем более. Пока ни один на его глазах не поднимался, даже те, кого он сам уложил. Но крест на шее носил, раз мама подарила. Еще один был выколот у него на бицепсе. Но это бес попутал связаться с «бешеными».

Впрочем, трапеза за столом была совсем не благостная. Стоял мат-перемат, отпускались пошлые шутки, в воздухе висел едкий запах махорки. Кто-то уже готов был достать карты, и совсем не географические, а порнографические. Народ был немного зол, что Окурок запретил напиваться в дым. Но если привести всю ватагу на «собеседование» лыка не вяжущими, о службе можно забыть.
Давно не беленая печь была растоплена, и на ней сушились портянки. О том, что такое носки, теперь мало кто знал. В сенях стояли кучей сапоги: кирзовые, резиновые и самодельные из оленьей или бычачьей кожи. У стены были составлены ружья и винтовки, на гвоздях висели пятнистые куртки, заляпанные грязью. У кого не было камуфляжа — пришли в однотонной зеленого или болотного цвета рабочей одежде. У Иваныча была доставшаяся от отца форменная куртка ДПС, с которой он даже не спорол эти буквы.
За окном, забитым фанеркой, со стороны блокпоста неслась музыка: «Мальчик хочет в Тамбов, ты знаешь чики-чики-чики та!» Припев повторялся два раза. А потом: «Но не летят туда сегодня самолеты, и не едут даже поезда!» И опять, по новой…
Тамбов… Димон понял, что слышал это называние города. Ага! Это на севере. Километров пятьсот. Окурок вспомнил, как он не дошел до него совсем немного, но там возле железной дороги радиация слишком большая нарисовалась. Наверно, что-то вылилось. Он туда не полез.
У Михи была только стеганая куртка с ватной подкладкой. Окурок велел ему снять ее в сенях и повесить на гвоздь — мамина вешалка давно сломалась под тяжестью шмоток. Про себя он подумал, что это не порядок: у всех остальных или был свой камуфляж, или они получили его от щедрот Шонхора, и только пацан оказался в рабочей фуфайке. Было бы время, подобрал бы ему что-нибудь из своих запасов, но все они в нычке за городом, в материной хате он ничего не держал, чтоб ее не подставить. А сейчас уже пора идти. Три часа пролетели очень быстро. Раз уж им сказали явиться, не следовало заставлять гостей… вернее, новых хозяев ждать.
— Мишка, ты не передумал идти в отряд? — понимая, что зря тратит время, спросил его Окурок.
— Конечно, не передумал, дядя Дима.
— Так ведь власть же сменилась вроде, — попробовал убедить его Окурок. — Налог уменьшили. Халяву раздают. Мэр вон приехал. Прикиньте, мужики, настоящий Мэр будет!
Видел он этого «Мэра-Губернатора».
Правитель города Заволжска Сеня Павловский, он же Семен Палыч, он же Палач, был высоким кряжистым мужиком с большими кулаками, поросшими седым волосом, с мясистым красным носом и широкой лысиной, обрамленной кружком уцелевших волос. Он приехал чуть позже основной орды на облезлом джипе и к жителям Калачевки вышел одетый в серый пиджак с накладками на локтях и в чуть засаленные брюки. На ногах блестящие штиблеты. Еще был полосатый галстук и почти белая рубашка. Он, как говорили, раньше был хозяином поселка с населением в три тысячи душ. Поселок назывался городом, а по сути, был деревней, кормившей себя кое-как. Продукта хватало для правителя, его семьи из четырех жен с кучей детей, трех десятков «милиционеров» и стольких же мужиков и баб господской челяди. В общем, копия Гоги, только русский. Был он господином для жителей и настоящим владельцем всего имущества Заволжска, пока туда не приехало СЧП.
Свою вотчину Павловский предоставил в распоряжение Уполномоченного без разговоров и даже без торга и в дальнейшем помогал заниматься мирными делами на присоединенных территориях. Другим начальникам орды такие дела казались «скучными». Поэтому-то его и прислали сюда.
— Вы что, дядя Дима, думаете, я ребенок? — обиделся пацан. — Хоть с Бобром, хоть с этим х. лом… тут жизни не будет. Я этого Мера первый раз в глаза вижу, но уже понимаю, что он козлище. Дань уменьшили, а потом снова по полной введут. Обратно будет плохо. Обратно будем голодать. Мы тут не люди, а рабы. А в отряде я человеком стану. Если выживу. Воином. Добычу буду брать с боем, по-честному. А не повезет, и завалят враги — так на то и судьба. Лучше так, чем здесь гнить.
— Дело говоришь! Молоток! Держи «пять»! — подхватили взрослые, поддерживая пацана и хлопая его по плечам. — Мужик!
Мальчишка аж покраснел от счастья.
Да и говорил он совсем как взрослый, впрочем, взрослыми теперь становились очень рано. Новое время просто не давало времени на беззаботное детство.

Через пятнадцать минут (часы Димон всем показал с деланной небрежностью) они были у поста на южной оконечности лагеря, который, судя по корявой надписи, назывался «КПП южное».
Только сейчас Окурок оценил, что поставили эти блокпосты с таким расчетом, чтоб нельзя было пройти незамеченным. Вдоль «периметра» вырубили все высокие кустики, убрали весь хлам и сломали все заборы и сараи, чтоб получившаяся полоса шириной метров в тридцать прекрасно просматривалась в обе стороны. И простреливалась. Уже строились и смотровые вышки.
Вдоль границы занятого чужаками участка как раз лениво шел патруль: два бойца в мохнатых меховых шапках и такая же лохматая черная собака. Псина злобно рыкнула на Окурка. Если бы он недавно не набил желудок зайчатиной, у него потекли бы слюнки при виде этой упитанной животины. Очень уж вкусны жаренные псаки. Он слышал, что «сахалинцы» привезли с собой целую свору — не меньше десяти кобелей и сук. Животные это были злющие и умнющие, ничуть не хуже их диких, вернее, одичавших собратьев. Если верить слухам, псарня располагалась не на территории бывшего совхоза, как конюшня, а где-то рядом, в одном из дворов. Кормили животных мясом.
Рядом с постом на железной треноге стоял прожектор, сейчас выключенный, да и похоже не подсоединенный к источнику тока. А еще была насажена на металлическую ограду голова с вытаращенными глазами. Их никто еще не выклевал. Присутствие людей, собак, шум от проезжающих в обе стороны машин отпугивал даже самых наглых ворон. С большим трудом Окурок узнал в голове то, что осталось от Лехи Белкина. Среди охранников Гоги он был одним из самых нормальных и часто давал курево и жратву, не в долг, а просто так. Именно он нарушил тишину во время казни мольбой о пощаде. Он действительно был местным, хотя не только он один, и где-то в деревне жила его мать. «Интересно, видела ли она это?»
— Стой! — возле самого шлагбаума добровольцам внезапно перегородил дорогу молодой чернявый парень с эмблемой «Казбека», в наглухо застегнутом бушлате и берете на голове, перепоясанный ремнем. — Кито такой? Куда идэш?
— Димон, скока лет, скока зим! Пропусти их, Ахмет, — раздался знакомый голос, и из сторожки к ним вышел Упырь собственной персоной, жующий сушеную рыбку. — Это свой. Его ждет Генерал. И Мустафа-хаджи тоже ждет. Остальные тоже пусть проходят.
Упырь был тощий и имел яйцевидную голову и глаза чуть навыкате. Глаза у него иногда дергались. Говорили, что он нюхал какую-то токсичную дрянь. За ним стоял толстобрюхий мужик по кличке Компот и еще двое незнакомых «бешеных». Или теперь их надо было «церберами» называть? Все при полном вооружении, автоматы на ремнях, но вид расслабленный. Крутые, блин, нашлись.
— А… понять, — кивнул парень и отодвинул шлагбаум из железной трубы. — Проходитэ! Оружия оставьтэ в караулка.

— Ну, привет, Петруха. Это откуда такой лось взялся? — спросил Димон старого кореша, указывая на удаляющегося бойца-постового.
— Шайтан его знает, — пожал плечами Петька Упырь. — С какой-то долины в горах. Все вокруг их подохли, они одни там остались и куковали лет сорок, думали, что всех праведников Аллах к себе призвал, а они нагрешили. Ихнего языка никто даже в «Казбеке» не понимает, но по-нашему он быстро балакать наловчился, хоть и коряво. Говорит, старики научили в детстве, но подзабылось.
— Скажи ему, что голова завоняет скоро, — хмуро бросил Окурок.
— А он тебе ответит «новий отрэжим», ха-ха, — ответил Упырь, и «бешеные» заржали, как кони, так что забряцала их амуниция. — Да это не он придумал ее тут насадить. Так командир сказал! Чтоб все ходили и трепетали… А круто мы их порвали? Как тузик грелку. Всего трех человек потеряли, да и то салаг, которые сами под молотки вылезли.
— Это за весь бой, что ли? — Окурок понял, что речь шла о вчерашнем штурме.
— Настоящего боя и не было. Все сделали диверсанты. Ну, лазутчики. Сняли часовых, захватили все три танка, в землю врытых. Пулеметы с них развернули. Окружили казарму, всех там покрошили в капусту. Гогу поймали то ли в койке с одной из его шмар, то ли на горшке тужащимся. Только человек десять с Королёвым закрылись в доме прислуги и сдаваться не хотели. Тогда по ним пальнули для острастки из пушки. Самому Королеву тоже ожерелье дали примерить. Прямо у асиенды. Ох и орал он… Я его спрашиваю: «Че, больно тебе?» А он не отвечает, знай себе вопит…
Это хорошо, подумал Димон. Человеку человеческая смерть, а собаке — собачья. Впрочем, никакая собака не сравнится по подлости с гадом, из-за которого Окурок когда-то едва не расстался с жизнью.
— Вы еще успеете поговорить, любезные! А сейчас попрошу внимания, — из вагончика вышел еще один человек. Голос его, хотя и выдавал почтенный возраст, звучал властно и твердо, почти как у Уполномоченного. Это был высокий седобородый старик в светло-зеленой камуфляжной куртке, раньше такие носили военные стран Наты, с которой Россия воевала. На голове у него была арафатка, намотанная на манер чалмы и делающая его похожим на джинна из детской книжки. — Салам алейкум. Можете называть меня Мустафа Ильясович, а можете — Мустафа-хаджи. Как вам ближе. Я зам по личному составу. Замполит. Ну и еще иногда по огневой подготовке, но это для души.
Несмотря на почти коричневую кожу, говорил он без акцента, а речь была, как у «прежних» — грамотная, хоть обзавидуйся.
— Вы меня извините, у меня мало времени, — продолжал восточный человек. — Поэтому я посмотрю на вас прямо здесь. Становитесь в шеренгу, пожалуйста. Не обязательно по росту.
После недолгой заминки добровольцы встали в ряд. Мустафа Ильясович прошел вдоль строя и перекинулся парой слов с каждым. Видно было, что взгляд у него цепкий и все он замечает, даже то, что у одного шнурки на берцах плохо завязаны («Завяжи, а то упадешь, мил человек»), а у другого куртка мала («Попроси поменять, родной. Лучше взять на размер больше, всегда можно затянуть»).
Чуть дольше он задержался возле Иваныча, самого старшего из них. Хотя, конечно, по сравнению с самим Мустафой, который явно захватил еще живого президента, тот был сущий мальчик.
— Болит? — спросил «джинн», после того как секунд десять всматривался в желчное лицо пятидесятилетнего добровольца.
— Ага. Бывает иногда.
Внезапно Мустафа ткнул его пальцем в грудину. Ткнул несильно, но Иваныч согнулся от боли, лицо побелело.
— Плохо. Совсем плохо, — пробормотал замполит. — Ты и без войны скоро совсем мертвый будешь. Канцер у тебя. Или рак, говоря по-простому.
Окурок знал, что такие подозрения у немолодого вдовца с соседней улицы давно были. Но в Калачевке врача не было, а личный доктор Гоги крестьян смотреть бы не стал (поэтому никто не жалел, что того врача убили при штурме).
— И пусть, — с жаром ответил Иваныч. — Все мы один хрен подохнем. Возьмите в отряд. Год-два у меня есть. А больше и не надо. Хоть умру человеком. Я стрелять умею. И с винтовки, и с автомата. И гранаты кидать могу, и ножи.
— Да будет так, — Мустафа-хаджи кивнул. — После меня вас еще Ольга посмотрит. Она начальник медицинской службы, начмед. Женщина, конечно, не человек… но она очень умная женщина. Она не будет возражать. Я скажу свое слово за вас.
Последним стоял Мишка. Возле него Мустафа тоже задержался чуть дольше.
— Ты хочешь сказать, что тебе восемнадцать, сынок? Я думаю, ты лжешь, — улыбнулся добрый старичок. — Нехорошо врать старшим, но я прощаю. Ты же из лучших побуждений. У нас во время похода на Израиль мальчишки на три года младше тебя воевали. И воевали хорошо. Не оставили от евреев камня на камне. И те, для кого ваш язык был родным — там тоже были. Взрослые. С одним мы в одном противотанковом расчете две «Меркавы» сожгли, пока его на куски не разорвало. Я тоже был молод. Хотя и немого постарше. Будет время, я расскажу вам про последний поход Халифата.
Окурок чувствовал, что у него голова пухнет от обилия информации — может, и не нужной, но идущей валом. Какой еще Израиль? Какой Халифат? Ох уж эти «прежние»…
— Я вижу, некоторые из вас чтут пророка Ису, — продолжал Мустафа Ильясович. Видимо, он имел в виду Иисуса и крестики, которые были на шее у пятерых, включая самого Окурка. — Это хорошо. Раньше я цеплялся к букве и не видел дух. Пошел воевать против христиан, но на самом деле воевал против шайтана. Теперь говорю, что вера у нас одна и бог един. Вы, христиане, особенно православные, такие же «люди книги», как и сыны ислама. У нас в СЧП уважают тех, кто служит Богу. Церковь ваша, увы, не сохранилась. Как и католическая, наверняка. Но теперь у вас, как у нас, мусульман — любой, кто знает основы вероучения, может быть пастырем. Здесь такие люди есть. И помните, что сила веры важнее, чем сила оружия. Я не буду вас больше задерживать. Палатка медслужбы — большая зеленая, с красным крестом и полумесяцем, последняя в этом ряду. Чуть не забыл… возьмите вот эти значки, — он протянул Димону мешочек, в котором что-то позвякивало. — В бою они могут вас демаскировать, но в мирной обстановке их носят все. Клятвы и присяги тоже пока нет. Просто помните, что теперь вы наши. А это и права, и ответственность. И вот вам наши законы. Зубрить не обязательно, надо принять сердцем.
Замполит подал Окурку серый лист бумаги с десятком строчек и оставил их. Новобранцы прошли на территорию лагеря в сопровождении все того же Упыря и двух его людей.
Все здесь жило своей жизнью, бурной и шумной, и казалось невероятным, что еще сутки назад в это части деревни рос только бурьян и нельзя было увидеть человека на улице, сколько ни карауль. Сюда ходили только за дровами или для темных дел — спрятать украденное или встретиться с чужой женой.
Теперь вокруг вовсю шло обустройство лагеря.
Бойцы с эмблемами черепа и смерча ставили большие утепленные палатки с печным отоплением. Фырчали генераторы, копались выгребные ямы и колодцы, рубились деревья. Визжали пилы, стучали топоры и молотки. У «сахалинцев» оказалась куча электрических инструментов, подобных которым Окурок в глаза не видел в асиенде. Он не удивился, даже увидев искры, летящие от работы сварочного аппарата. Интересно, где им удалось достать баллоны с газом?
То и дело подъезжали вонючие ЗИЛы с разнообразными грузами и материалами. И уезжали, наполненные мусором и ненужными обломками разобранных сооружений.
Многие грузовики и прицепы переоборудовались под дома на колесах.
Тут же несколько бойцов в камуфляже расседлывали лошадей, снимали с их спин поклажу. Лошадей потом увели две женщины в камуфляже и в черных платках, закрывавших всю голову и шею.
Откуда-то из динамика летело громкое, хулиганское: «Я куплю себе змею или черепаху. Ну а ты давай вали, ехай на х…!»
— Остаются на зиму у нас? — решил проверить свою догадку Димон.
— Ага, — кивнул Упырь. — Конкретно нам не сказали, но кажись, ты прав. Будут зимовать. Завтра весь народ на работу выгонят. То ли трупы, то ли трубы будут таскать на нефтебазе. Если вам к Ольге надо, то идите быстрее. Скоро сабантуй начнется, и туда все ломанутся, чтоб ее девчонок побыстрее расхватать.
— Что такое сабантуй? — спросил Окурок. Слово ему ничего не говорило.
— Типа праздник. Точного дня у него нет. Когда главный разрешает оторваться, тогда и сабантуй. Но ты особо не надейся. Это для простых. Всех командиров Сам при себе держит. А тебя Рыжий отдельно сказал к Генералу привести, после того как вас врачиха посмотрит. Он ему наплел, какой ты крутой следопыт. Мол, знаешь все отсюда до самого океана. Надеюсь, ты уже пожрал.
Ну и сука этот Рыжий! Теперь не отцепятся.
«Если им нужны проводники, значит, будет поход, — догадался Окурок. — До сильных холодов… А может, и зимой. Когда никто его не ждет. Но для чего же они тогда обустраиваются так основательно?»
Ответ напрашивался. В поход пойдут не все силы. Основная часть останется на зимовке. А пойдут специально отобранные вместе с проводниками. Такими, как он.

Далеко в глубине лагеря на утоптанном пятачке, где уже успели поставить колонку с водой — вернее, починить старую, давно не работавшую — расположилась полевая кухня. И тут тоже кипела работа. На сложенном из целых бревен костре стоял на железных подпорках огромный котел. Голый по пояс повар в грязном фартуке помешивал деревянным черпаком исходящее паром варево. От огня был такой жар, что, даже пройдя на расстоянии десяти метров, Окурок его почувствовал.
Когда они шли в медицинскую палатку, приготовление пищи только начиналось. Мордатый кашевар строгал острым тесаком морковку прямо на лету, лихо, почти как недавно резали головы, рубил на части луковицы и головки чеснока и все это кидал в котел. Потом туда же был высыпан чуть ли не целый мешок риса.
Окурок и забыл, когда последний раз ел рис. Как-то в детстве мама раздобыла пачку и они варили его на воде. А она еще говорила, что на молоке было бы вкуснее.
В их местах рис не выращивали. Видимо, «сахалинцы» привезли с собой запас с юга. Он попытался вспомнить, какие блюда можно готовить из риса, и догадался, только увидев тут же на грязной колоде нарубленные куски мяса вместе с ребрышками — плов! Аж слюнки потекли.
Глядя, как повар молниеносно шинкует мясо острым ножом, Окурок задумался, не было ли того в числе палачей, расправившихся с людьми Гогоберидзе?
У Ольги в большой модульной палатке с крестом и полумесяцем они задержались на час с лишним. Впрочем, об этом времени добровольцы не пожалели. Сама сорокалетняя начмед, в грязно-белом халате, но с кобурой, была слишком грубой и мужеподобной со своим хриплым каркающим смехом и пошлыми шутками, но девчонки у нее в подчинении — вполне ничего, на их неизбалованный вкус. Жаль, что пока удалось только посмотреть на них.
За это время все семнадцать новых рекрутов были ощупаны и измерены. Никаких записей, как до войны в больничках, не делалось, да и вообще Димон не был уверен, что вся процедура не пустая формальность. Из врачебных инструментов тут были только скальпели и стетоскопы, из материалов — застиранные желтые бинты, бутылки спирта и какие-то мази. Но после общения с грубыми мужиками, каждый из которых или головы режет, или людей живьем жжет, попасть в такой цветник было просто отдыхом. Как ему показалось, бабенки были совсем не забитые, а по-своему даже раскованные. Они хихикали и строили глазки.
— Да на них клейма негде ставить, — выразил общее мнение Никифоров-старший, когда последний из будущих бойцов покинул медицинскую палатку.
По сравнению с заморенными женщинами деревни эти девки выглядели куда как аппетитнее. Хотя особо губу раскатывать не стоило — охотников до них должно было быть много и среди самой орды. Примерно по пятнадцать человек на одну.
Они очень скоро поняли, что правы. По всему лагерю поднялся пронзительный, режущий уши звон. Такой звук могли издавать только динамики громкоговорителя, один из которых они видели на столбе. Бойцы разных подразделений, даже «чушки» Шонхора, бросали работу и вскакивали со своих мест.
Отовсюду к палатке медичек стекались мужики, потные, раскрасневшиеся, гогочущие, матерящиеся… Мат этот не был связан с ненавистью, а возвращался к своему исходному значению — связанному с размножением и встречей мужского и женского начала.
Они уже явно были перевозбуждены — и на глазах обалдевших добровольцев тут и там вспыхивали свары и драки, которые начинались с толчков в грудь и заканчивались разбитыми рожами. Дерущихся с трудом разнимали их товарищи. А ведь они еще даже не дошли до палатки!
— Ну все, Генерал ждет, — объявил Упырь. — Остальные пусть тут перекантуются.
— А где наша палатка? — спросил Окурок. — Мне надо оставить бойцов, чтоб не потерялись в этом бардаке. И оружие? Наше осталось в караулке на блокпосту.
Он заметил, что его товарищи сами не прочь попытать счастья и присоединиться к гульбищу, да и попробовать плов тоже хотят. Привычка жрать впрок давно выработалась у всех, кто выжил. Сам же он хотел застолбить место для размещения общей поклажи. Иначе потом концов не найдешь — ноги приделают. Крестьянской смекалкой он догадался, что ордынское — это ничье. А твое — это то, что принадлежит тебе и тем, кому ты можешь доверять. Оружие могут другое и не выдать, да и шмотки Шонхора надо поберечь. Новых не даст.
— Палатка? Вот она, прошу, — Петруха указал ему на какие-то тюки, которые на их глазах сгрузили с очередного дровяного грузовика. — Разбирайте и ставьте сами на свободное место. И не благодарите меня.
«Ну и сволочи. Себе хотели оставить, а нас в сарай поселить. Ладно, ты мне еще ответишь. Но некогда качать права. Генерал ждать не будет».
— Пацаны, если будут проблемы или чего-то будет не хватать, найдите этого хитрожопого, — и, повернувшись к набычившемуся Упырю, добавил:
— Окей, веди к своему начальству.

Тем временем работа повара тоже была закончена. И очередь к полевой кухне выстроилась ничуть не меньше, чем к женской палатке. Хотя кухня, возможно, была не одна. Где-то вдалеке тоже кучковался народ с тарелками и вился ароматный дымок. Но и здесь навскидку стояло полторы сотни человек с алюминиевой посудой в руках.
Правда, это была не совсем очередь. Авторитетных бойцов и старшин пропускали сразу (последних Окурок научился отличать — они или цепляли дополнительные значки на грудь, или нашивали полоски на рукава, либо делали черную окантовку воротника с манжетами — кто во что горазд). Пропустили и дородного мужика в крутом камуфляже, похожем на довоенную офицерскую полевую форму. У него была окладистая борода и довольно длинные волосы, собранные на затылке в «конский хвост».
Остальные ломились толпой — отталкивая друг друга локтями по принципу «кто успел, тот и съел». Наверно, когда жратвы было много, ее хватало всем. Но нерасторопные получали свою порцию последними. Во время дележки стоял жуткий гвалт и ор. Повар и его помощник ловко наполняли протянутые миски с помощью черпака на длинной ручке, иногда прямо над головами людей. Если кто-то ронял или переворачивал свою миску — то под чужой гогот вынужден был подбирать еду с земли.
Сами миски, которые они подставляли, были настолько жирные, что в них можно было жарить лепешки, как на сковородке. В закопченные походные кружки наливалось питье, похожее по цвету на пиво или брагу.
Некоторые — судя по курткам, «бешеные» — получив свою долю, начали хватать из мисок пригоршнями, но зрелые ветераны из других отрядов подняли их на смех и оправили к деревянному ящику, где лежали россыпью вилки и ложки для тех, кто не имел своих столовых приборов.
Повар что было сил бил молотком в рельсу, стараясь перекричать орущие динамики.

Глава 4. Сабантуй

С удивлением Окурок увидел на площади знакомых женщин из Калачевки.
До этого он наблюдал — в свободной части деревни — как пришедшие за водой к колодцу девушки со страхом смотрят на вооруженных здоровяков в камуфляже, приехавших на зубастых БМП. Те скалили зубы в плотоядных ухмылках и показывали друг другу характерные жесты из двух кулаков. Но ничего не делали. Похоже, был дан строгий приказ не шалить.
Но здесь слабый пол присутствовал вполне добровольно. Некоторые даже накрасились, размочив водой старую засохшую косметику, которую они непонятно где нашли. В основном это были молодые вдовы, бабы-одиночки, девки на выданье. Но увидел он и несколько замужних теток. Интересно, а знают их благоверные, что они здесь? Или знают, но ничего не могут сделать?
Страшно прогневать могущественных гостей.
Внешне «сахалинцы» были настроены миролюбиво — никого не били и не выкручивали рук. Наоборот, угощали пловом, вяленым мясом, сухарями и щедро поили из бутылок и кружек каким-то напитком, явно алкогольным.
Где-то на другом конце лагеря поднялась дикая пальба. Окурок на секунду было подумал, что на них напали, когда и здесь принялись стрелять в воздух из ружей и пистолетов.
Нет, это начинался сабантуй, то есть гульбище.
Из громкоговорителей понеслась дурацкая, но заводная песня «За тебя калым отдам, душу дьяволу продам! Ты как будто бы с небес, все к тебе толкает бес!»
Несколько бойцов «Черепа» и «Смерча», обняв друг друга за плечи, нестройно подпевали, передавая по кругу бутыль с мутным самогоном.
Какой-то боец, уже захмелевший, без куртки, порвав на груди полосатую тельняшку, так что видна стала синяя татуировка, начал стрелять из автомата очередями в низкое осеннее небо, где можно было увидеть удаляющийся птичий клин. Когда обойма закончилась, он вставил новую и продолжил пальбу. Он успел опустошить три, пока ему не дали по затылку и не выбили оружие, а самого не увели со связанными руками. Кто-то и в этом хаосе придирчиво следил, чтоб не тратили сверх меры дефицитные патроны. После этого палили только из пистолетов и ружей, а из «калашей» не стреляли даже одиночными. Как рассказал Упырь, патронов у Орды куры не клюют — и есть даже станки, на которых их штампуют.
Димон заметил, что из отряда «Казбек» пили далеко не все. Некоторые, рассевшись кружком на циновках и ковриках, пыхали дымом из трубок, больших и маленьких, а еще плясали. То вприсядку, то хороводом, под угрожающее многоголосое пение, сопровождавшееся хлопками и притопываниями. Другие рядом потрошили ножами толстые тюки, похоже, захваченные на фазенде — в одном оказались женские лифчики и трусы, зато во втором был упакованный в мелкие пакетики табак, который бойцы приветствовали радостными криками.
— Наташа, а ты что тут делаешь? — Димон увидел среди женщин соседскую веснушчатую девчонку, которую помнил еще, когда она ползала, и которой иногда приносил из своих вылазок слипшиеся в комок окаменевшие леденцы. Он и забыл, что в этом году ей уже исполнилось шестнадцать. Несмотря на прохладную погоду, на ней был короткий сарафан, и ножки покрылись от холода мурашками.
— Она со мной, — загородил от него девчушку какой-то хлыщ с песьей головой на плече, в кожаном мотоциклетном шлеме. Отряд «Цербер» — звучало, конечно, даже круче, чем «бешеные». Но суть от этого не менялась. Отморозки и живорезы.
Тип смотрел на Окурка с вызовом. Упырю кивнул как близкому знакомому. Глаза у него были навыкате, красные и нездоровые. Карманы оттопыривались. Куртка запачкана то ли жиром, то ли машинным маслом. За спиной стояли еще четверо таких же, разминали кулаки, один поигрывал ножом. Петруха незаметно наступил Окурку на ногу: мол, не связывайся.
— Дядя Дима, все хорошо, — не очень уверенно произнесла Наташка. На ее руке, где только что лежала лапа «бешеного», остались красные вдавленные пятна.
— Ну, раз хорошо, то замечательно, — растерянно произнес Окурок. — Удачно время провести. А мы пошли.
И хотя хорошая драка никогда не пугала его, он видел, что сделать тут было ничего нельзя. Все вроде бы по согласию.
Рядом худенькую рыжую девчонку еще младше Наташи, вел под руку немолодой лысоватый мужик из отряда «Казбек» — вроде бы тоже старшина, с толстым брюхом и красной полосой на рукаве.
Та не сопротивлялась, шла сама, хрупкая как тростинка.
«Это ты просто завидуешь, — сказал себе Димон. — Сам-то тоже не прочь задрать любую юбку».
Ну нет, это он наговаривает на себя. На такую зеленую — ни в жисть бы не залез. Совестно. Да и хотелось не трахать все, что движется, а устроить свою жизнь нормально. Чтоб жена-загляденье и куча ребятишек… Правда, не сейчас, а когда-нибудь потом. Пока же надо было потрудиться, выслужиться. А это, как всегда повторяла мама, возможно только у хорошего, сильного хозяина.
Хотя иногда Окурку казалось, что ему нужен не хозяин, а воля-вольная — такая, чтоб творить что хошь и ничего бы за это не было. И как тут разобраться в своих желаниях?
Но то, что происходило здесь, хоть и было ему понятно — однако сильно его раздражало.
Да, никакого принуждения. Просто у «сахалинцев» еда, у них и власть. А в семьях голод, и никуда он не денется до следующего урожая. Который могут и отобрать. А может снова случиться недород… Димон слишком хорошо знал, что голод делает с человеком, как ломает его, заставляя унижаться так, как никакое животное не станет.
— Димка, пошли быстрее, — поторопил его Упырь. — А то мне из-за тебя звездячек вставят.

Через десять минут они, наконец, протолкались через потную, галдящую толпу к открытому пространству, в середине которого стоял тот самый бронированный грузовик «Мерседес». Лестница-трап была поднята. Вокруг машины стоял караул из восьми человек. Те самые ребята в бронежилетах. Судя по взглядам, которые они нет-нет, да и бросали, ребята тоже не прочь принять участие в сабантуе, но не позволяют себе даже с места сходить. Наверно, чуть позже их сменят.
Вокруг машины стояли воткнутые в землю железные подставки для факелов.
— Сам  живет здесь. Он не доверяет никому и в фазенде не хочет останавливаться, — полушепотом объяснил Петруха. — Следуй за мной и смотри: рта не раскрывай без разрешения. Тут тебе не здесь. Этот человек… если он сам к нам выйдет — не Гога. К нему надо как к богу на земле… Иначе смерть. Обращаться только «Ваше превосходительство».
«Да что вы меня все пугаете? Сначала Бобер, потом ты. Видали мы всяких. Тоже мне „бог“. Не понравится совсем — получим оружие и свалим. В налетчики подадимся. Будем жить весело, вольно… хоть и недолго».
Здесь пришлось ждать добрый час, что Окурка немного разозлило. И какой смысл был тогда спешить?
Солдаты в брониках взяли автоматы наизготовку при их приближении, провожая цепкими взглядами сторожевых псов.
Когда подходили к лестнице, Окурок почувствовал легкий мандраж. Но взял себя в руки и поднялся на нависающий балкончик, на который выходила дверца. При его приближении дверь распахнулась изнутри. Похоже, без человеческого участия, а с помощью хитрого механизма. Упырь остался внизу.
Окурок переступил через порог и шагнул внутрь. Он обратил внимание, что дверца закрывается очень плотно и прижимается штурвалом. При необходимости кунг машины мог защитить от попадания радиоактивной пыли.
Внутри штабной машины было прохладно и тихо. Пол блестел так, что на него жалко было наступать. На входе его встретил молчаливый, как призрак, человек в черной форме. Он был без балаклавы, но обаяния ему это не добавляло. И роста в нем было почти два метра — ровно на полторы головы больше, чем в Окурке. Жестом он показал — «следуйте за мной». Язык ему вырезали, что ли? Они прошли по коридору, миновали комнату с несколькими маленькими столами, похожую на внутренности пассажирского вагона, и оказались перед большой двустворчатой дверью.
Створки двери распахнулись перед ним, и он ступил на покрытый вышарканным ковровым покрытием пол большой прямоугольной комнаты.
— Проходите, Дмитрий, — услышал Окурок голос Мустафы Ильясовича. — Мы уже в сборе, только вас ждем. Вот и место для вас есть.
В помещении царил полумрак. Несколько окон были закрыты металлическими заслонками, а поверх них — шторами из ткани. Свет давали электрические плафоны на стенах, но половина из них не горела. В середине комнаты стояли сдвинутые столы, покрытые скатертями. Вокруг них сидели все те, кто выходил из штабной машины на встрече вождей орды с калачевцами. Кроме них был еще Мэр Павловский. Димон обратил внимание на то, что из всех местных пригласили только его — не было даже Бобра.
Рыжий хищно осклабился, когда увидел его. Остальные или покивали головами, или сделали вид, что не заметили.
Генерал сидел во главе. Перед ним на столе стоял складной компутер. Исправный или просто для понту?
И, слава богу, что не было Его превосходительства. Окурок больше всего боялся, что тот почтит их собрание своим присутствием.
— Вы, наверно, хотите спросить, где наш благодаритель? — Генерал обвел взглядом вновь прибывшего. — Отдыхает. Так что не будем мешать ему. А пока мы проведем нашу первую «летучку» в новом составе. План у нас сегодня такой. Сначала мы введем в курс дела наших новеньких. Посмотрим небольшой фильм. Потом трапеза. Война войной, а обед по расписанию. Потом Самоделкин расскажет про результаты обследования нефтебазы и его успехи. Потом Шонхор расскажет о текущих проблемах со снабжением и путях их разрешения. А после мы обсудим самое главное. Детали предстоящей операции, в которой нам очень помогут наши новые добровольцы.
При этих словах у Окурка в душе заворочалось нехорошее предчувствие.
— Итак. Кто мы такие? — Генерал сложил руки на животе и хитро улыбнулся. — Для всех за пределами этой машины мы — СЧП. Сахалинское чрезвычайное правительство. Но это сказка. Вы ее будете повторять для других. Но вы, Сеня и вы, Дима — люди умные. Поэтому от вас никаких секретов. Само собой, ни на каком Сахалине мы не были.
Чувствовалось, что эту историю он любит рассказывать. А все остальные — кроме Мэра — слушали ее много раз, но все равно делали вид, что им интересно.
— Как все это началось? А просто встретились однажды где-то в Краснодаре два оборванца без роду и племени. И было у них на двоих полбанки крупы и кило солонины. И решили они вместе пойти в город Сочи. И повезло им по пути залезть туда, где уже лет сорок никто из смертных не был. Так у них появились два комплекта старой военной формы с одного режимного объекта… где они не нашли ничего получше, да два пистолета «Грач». Да еще секретный портфель и ноутбук высшей степени защиты. И решили они, что будут не разбойниками с большой дороги. А что один из них будет Уполномоченным… а второй — его первым Генералом. Не для себя, а ради других. Потому что люди вокруг гибли. Не от голода. И не от радиации. И не от холода. Они гибли без надежды. И мы им эту надежду решили дать. Такой надеждой стало СЧП.
Как-то незаметно «они» в рассказе Генерала сменилось на «мы».
— Через неделю у нас было два десятка отчаянных парней со стволами и несколько машин. Мы пошли на наш первый штурм — на укрепленный лагерь прибрежных мародеров, которые потрошили выброшенные на берег корабли. Почти без шансов на успех. И мы победили. Через месяц у нас была армия в пятьсот человек с тяжелыми пулеметами и пикапами. Да двадцать населенных пунктов, которые платили нам даже не дань… а налог. И мы заставили с собой считаться всю прибрежную часть региона. После этого было много лет и много успешных походов. О нас узнал и Кавказ, и Кубань, и Краснодар. Потом мы пришли в Центральную Россию. Там мы начали не просто стричь дань и грабить города. Мы попытались построить Государство. Естественно, местным паханам это не понравилось. И в один прекрасный день с помощью предательства нас прижучили. Между своими не должно быть тайн, поэтому я вам рассказываю все без прикрас. Мы потеряли почти всю армию и матчасть, — Петраков сделал драматическую паузу. — Но надежда не умерла. И вскоре СЧП воспрянуло, как феникс. Но уже здесь, в землях между Доном и Волгой. — Генерал перевел дух и промокнул лоб платком.
Денщик в такой же черной форме, как привратник, налил ему что-то из графина в стакан.
— Вот так мы пришли к вам. И больше осечек на нашем пути не было. Города сдаются нам одни за другим. Армии разбегаются, а умные люди переходят на нашу сторону. Вы видите, что у нас тут дети разных народов. До войны страна наша была самая большая на Земле, в ней жили разные люди. Есть края, где живут люди с собачьими головами, есть и те, кто ходит кверху ногами. Некоторые едят сами себя — отрезают по кусочку и едят. За это их прозвали самоедами. Другие рожают детей через рот, а не как у нормальных человеков положено. А ещё есть и такие, кто рождаются мёртвыми и живут потом, молодея. Но это присказка, господа. Сказка будет дальше. Я знаю их много. Будет время… расскажу. Например, про три орды, — Генералу налили еще чего-то в стакан. — Хотя она короткая, могу и сейчас… Была кызыл-орда, но погибла, потому что бога отвергла. Была алтын-орда, но погибла, потому что злату поклонилась. И есть Орда Новая… ordo novus. Которой суждено стать могучей и вечной. А четвертой не бывать, — он хлопнул в ладоши. — Теперь давайте посмотрим фильм о нашем победоносном пути.
«Вот заливает, — подумал Окурок. — Если бы все было так гладко, вас бы сейчас было десять тысяч. Или хотите сказать, что по хатам остальных оставили?»
Петраков между тем нажал кнопку — и лампы погасли. Нажал вторую — и на стену, что была напротив выхода, упал белый светящийся прямоугольник. Окурок понял, что это кинопроектор, но не мог поверить, что они сохранили его исправным.
Появилась картинка. И из колонок, которые он сначала не заметил, потек с легким шипением звук.

Под бравурную музыку довоенного марша, поднимая пыль, по дороге едет техника. Примерно такая же, какая пришла в Калачевку, разве что машин поменьше. Но есть настоящий танк — гора бронированного металла. И один БМП. Без звериных зубов на броне. На крыше сидят бойцы с «калашами», с шайтан-трубами за спиной.
В клетках на столбах вдоль шоссе качаются трупы. Другие тела складывают тут же у дороги штабелем, а потом выкладывают из них слово из трех букв. СЧП. Еще живые враги привязаны веревками к рекламным щитам. Кого-то разрывают пополам двумя тягачами — колеса крутятся, разбрызгивая грязь.
Стреляет БМП. Бухает большая пушка — видно, как горячая гильза падает на мокрую землю. Рушится какой-то убогий дом. Сносится невысокая ограда и прямо по чьим-то огородам прет вперед танк — пулемет на башне вращается почти по кругу, стреляя во все стороны. Горит облезлый грузовик. Горит домишко. Кого-то в спортивных штанах и с ружьем давят гусеницы, он успевает крикнуть только «Вяк!», будто кошка мяукнула, а дальше уже вылезает кровавой кашей из-под траков.
Пулеметные пикапы с «Утесами» на турелях — судя по всему, вражеские — покрываются дырами от крупнокалиберных пуль и тут же переворачиваются, и загораются. Кем бы ни был оператор, а кадры он выбирать умел.
Армия СЧП входит в поселок. Станица Рощинская — гласит табличка. Окурок никогда не слышал о такой. Народ приветствует захватчиков стоя, так же как в Калачевке. Машет руками.
Картинка меняется. Дело теперь происходит на стадионе.
На таком большом поле с травкой должны были когда-то играть в футбол. Эту довоенную игру в Калачевке, да и во всех городках, где он бывал, не забыли, поэтому правила Окурок примерно знал. В детстве он и сам любил погонять мяч, представляя, что он Роналду, но на стадионы там, куда их с матерью заносило, было опасно ходить даже взрослым. Оставались пустыри и промзоны. Конечно, правила, по сравнению с довоенными, упростились. Можно было бортоваться, как в хоккее. Нельзя было бить руками по мячу. А по соперникам — можно…
В этот момент звуковой ряд изменился.
«Футбол, футбол! Кричат болельщики: гол!» — льется из колонок.
А на экране на жухлой траве среди луж и грязи выстроились друг против друга две команды мужиков в застиранных майках и шортах цвета хаки, в тяжелых армейских ботинках. Половина из них бородатые, некоторые даже не сняли кобуру, подсумки или ножны.
Камера «наезжает» на мяч, который сейчас введут в игру. У него человеческие вытаращенные глаза, в которых застыл нечеловеческий ужас, и кровоточащий срез горла. Слипшиеся волосы. Смятые ушные раковины. Расплющенный нос. Понятно, почему они не в кедах, а в ботинках с твердыми носами.
«Такой люблю я футбол!» — орет за кадром невидимый исполнитель, сам давно сгнивший, если не сгоревший. И голова, словно выпущенная из пушки, влетает в сетку ворот.
На раздолбанных трибунах собрались человек пятьсот, почти у половины оружие — радуются, смеются, палят в воздух.
Сеня-Мэр закрутил башкой, зажал рот рукой. Похоже, даже ему подурнело.
— А вы как хотели? — спросил Генерал, щурясь. — Это был вовсе не паинька, а упырь, каких мало. Если враг не хочет сдаваться, его надо убивать. И желательно так, чтоб другим было неповадно. Тот, кто не хочет кормить наше войско, несущее порядок и мир, должен кормить червей.
Дальше уже пошли кадры менее кровавые — про походный быт, уход за техникой, лошадьми, оружием. Было и про города и села, куда заходили «сахалинцы». И про находки, которые они делали в пустошах и крупных городах, таких же, как Сталинград. И про группы добровольцев, часто похожие на банды, которые к ним присоединялись. Ничего не было утаено.
Записи обрывались весной, видимо, за полгода до прихода орды в Калачевку. Если это не была одна из прошлых весен. Возможно, с тем, кто делал записи, или с его техникой что-то случилось.
Потом еще были кадры хроники, сделанные на другую камеру. Трофейные, захваченные у чужих? На одной — какая-то зубчатая стена из красного кирпича, разрушенная почти до основания, на другой — дворцы с колоннами, стоящие в воде вдоль улиц, ставших реками. Но эти пейзажи Окурку ничего не говорили, и он уже было заскучал, когда проектор выключили.

— Перекусим, — Генерал Петраков указал на появившиеся на столах миски и на горку лепешек на блестящем серебряном блюде.
Димона не надо было просить дважды. Используя собственную реликвию: вилку-ложку с перламутровой ручкой, он вмиг опустошил тарелку и отставил прочь, вытер губы рукавом.
Сидевший рядом Мустафа-хаджи тихонько проронил:
— Разве это настоящий пилав? Это рисовая каша с мясом. Где кинза, где шафран? Вот мы в Мосуле готовили настоящий пилав.
У него в руке была пресная лепешка, которую он использовал как вторую ложку. Окурок понял по цвету, что мука была не ржаная, а пшеничная. Очень редкая и ценная. Он с удовольствием взял такую же лепешку и с хрустом откусил. Не каждый день попробуешь.
Налаживается жизнь-то. Еще недавно и вороне был рад.
Рядом мэр Павловский уписывал плов и лепешки за обе щеки, чавкая и запивая с хлюпаньем. Может, рядовые бойцы и пили травяной чай и брагу, но здесь в штабной машине действительно был подан сладкий компот из сухофруктов, и даже налили по кружке плодового вина.
На улице продолжали стрелять и бесноваться «сахалинцы». Сквозь плотно закрытые ставни до Окурка долетали куплеты песни про чьи-то черные глаза, которой подпевал нестройный хор. «Вспоминаю — умираю: черные глаза-а-а-а!»
— Рыжий, а скажи нам, что такое орда? — внезапно спросил у командира «Цербера» Генерал.
Вопрос явно застал того врасплох.
— Ну… это самое… орава.
— Нет, сынок. Это у тебя пока орава. А орда — это армия. Орда — это «порядок» на древнем языке Евразии. Орден. Ordnung. Ordum. По-ряд-ок. Сечешь?
Брови Мэра приподнялись с недоверием. Он слышал треск выстрелов и пьяные крики отрывающихся по полной бойцов, да тоненький женский визг.
— Смотришь да не видишь корня, Сеня, — покачал головой Петраков. — Порядок… это не когда все время строем ходят. Это когда у каждого человека — свое место, а у каждого дела — свое время. На этом и стоит орда. И в ней нет ни русского, ни «чурека». Если ты делишь с нами хлеб и проливаешь свою кровь — ты свой независимо от разреза глаз и языка, на котором говоришь. Так вот, мы иногда разрешаем им снимать напряжение. И сами не прочь. Сейчас мы отпустили вожжи. Но в походе у нас «сухой закон» и сто ударов кнутом по жопе за мелкий проступок. И расстрел — за серьезный. Ладно, пригласите Самоделкина. Послушаем, как он и его умельцы бороздят просторы наших нефтехранилищ.
Двери распахнулись и человек в черном привел невысокого щуплого мужичка в комбинезоне. До этого Окурок видел очки только у стариков, а этому нет и сорока. У него было чисто выбритое лицо и схваченные ремешком на затылке почти белые волосы.
— Это Иван Петрович Востриков. Он у нас самородок. Без него машины наши уже давно не ездили бы. Господин инженер, расскажите нам о вашей работе, — изысканно обратился к нему Петраков.
Следующие полчаса Димон с трудом боролся со сном. Настолько обстоятельно рассказывал Самоделкин про техобслуживание машин, про запасы ГСМ, про энергоснабжение лагеря. Даже о такой вещи, как боевая техника, он умудрился рассказывать скучно. Окурок понял только то, что из всех неисправных танков Гоги удастся собрать один исправный. Следующая часть доклада касалась нефтебазы. Востриков рассказал про обнаруженное рядом с резервуарами подземное хранилище, заполненное наполовину. Он придумал способ извлечения оттуда остатков сырой нефти путем нагнетания туда воды.
«Но разве нефть не станет от этого еще более сырой ?» — подумал Димон.
Затем инженер говорил про перегонку нефти и выделение из нее разных фракций, это слово в памяти Димона связывалось только с Госдумой. А речь шла о получении бензина и солярки.
Завершала доклад убедительная просьба Генералу дать еще сто — сто пятьдесят человек для прокладки труб и прочих работ. Генерал в ответ благосклонно кивнул и ответил:
— Они у тебя будут.
Не дождавшись других вопросов — остальные командиры смотрели на Самоделкина примерно так, как ястребы смотрели бы на павлина — Востриков получил разрешение идти по своим делам, и, коротко поклонившись Генералу, пошел восвояси. Его даже не покормили. А может, он сам не захотел.
Дальше слово взял Шонхор, до этого с восточным спокойствием жевавший спичку-зубочистку.
Тоже медленно и обстоятельно он рассказал обо всем: о портупеях, о говядине и баранине, о соленых огурцах и вяленой рыбе, о валенках и сапогах, о фураже и дровах.
— А еще в этом году урожай риса меньше некуда, — произнес калмык в завершение. — И того, который мы привезли с Кубани, хватит на две недели. Придется на пшенку переходить. У меня все.
— Да меня мои бойцы не поймут, если я их буду пшеном кормить, как цыплят! — слабо возмутился Рыжий.
Быстро избаловался, ведь еще недавно они голубятину и воронятину жрали, когда дураков на дорогах не удавалось ограбить.
— Не кипятись, братан, — успокоил его Марат. — Мы иногда и лебеду ели, а тебе пшено не нравится. Привыкнешь.
— Хотя бы гречка еще есть, — погладил себя по животу Генерал. — Придется быть поскромнее! Что касается местных… товарищ Борманжинов, отдайте им ту конину, которую вы освежевали. Это не я, это Его Превосходительство так приказал. Он говорит, что этот жест окупится с лихвой.
Калмык кивнул головой, его кивок походил на поклон.
В этот момент стукнула входная дверь комнаты «заседаний».
— Где следопыт, о котором ты говорил? — произнес знакомый, уже почти «родной» для Окурка голос. — Где?!
Димон инстинктивно повернулся к двери, их взгляды встретились.
— Вот он! — поспешил ответить Генерал. — Сидит рядом с Мустафой. Очень квалифицированный кадр…
Но Уполномоченный уже потерял интерес к тому, что говорил Петраков. Теперь его глаза были направлены только на Окурка. Он буквально сверлил взглядом, и Димон понял смысл выражения «искать пятый угол». Забиться бы сейчас хоть под лавку, хоть за плинтус, лишь бы не чувствовать на себе нечеловеческое давление этих водянистых глаз.
— Ты Савинов? Ты там был? Ты видел гору? А внутрь не спускался? — допытывался Уполномоченный, направив на него свой костлявый палец.
Ведь всего лишь один раз проговорился Упырю… А Петька сдал его Рыжему. А тот — уже им. И теперь не отвертеться, теперь не соврать, что не был ты ни в каком Ямантау…
— Пытался, ваше превосходительство, — ответил обреченно Окурок. — Я нашел вентиляционную шахту. По ней можно спуститься. Но я сломал ногу… И остался без света. Поэтому до хранилищ — не добрался, — честно признался он. — Не нашел.
— Но ты знаешь дорогу. Это хорошо. Ты покажешь ее нам, — Виктор сцепил ладони на груди, почти как делают при молитве, и потер одну об другую, словно растирая большое насекомое.
Затем он повернулся к Генералу:
— Ты отправляешься через пять дней. В сторону Уфы. Возьми отряд «Череп» и его, — костлявый палец указал на Окурка. — Берите лучшие машины. В Ёбурге… ты знаешь, что делать. Долго мы терпели их… Но главное, взять гору.
— Там за Уфой местами радиация, — напомнил ему Петраков. — Люди могут сдохнуть, просто попив не из той лужи.
— И пусть, — махнул рукой Уполномоченный. — Все мы умрем. Нам нужна эта гора и то, что под ней. Она гораздо важнее, чем все, что мы до этого находили. Эта деревня важна только… как перевалочный пункт. И как источник горючего. И как укрытие на зиму. Но мы не останемся здесь навсегда. Взяв то, что нам нужно, мы поедем в другое место.
Никто из них — включая командиров и Петракова — даже не попытался спросить его, куда именно. Просто смотрели и часто-часто кивали.
— Всё, развлекайтесь, — Уполномоченный повернулся к ним спиной. — Завтра сам приду посмотреть, как ведутся работы на нефтебазе. Что-то еще?
— Да мелочь, — произнес тихо Генерал. — Староста Новой Астрахани радировал мне намедни. Низко кланяется вам. И просил поинтересоваться, когда вернут лошадок.
— Чего? — на лицо Виктора набежала тень. — Каких еще, на хрен, лошадок?
— Которых забрал у них Муса прошлой осенью. Вот как достопочтенный староста сказал: «Они там в индейцев играют, а мне посевную проводить».
— Что, так и выдал? В «индейцев», значит? — повторил Уполномоченный, положив руку под подбородок. — Ну, спасибо, что рассказал. Похоже, астраханцам нужен новый староста. Передай ему, пусть приезжает и скажет князю Ибрагимову сам о своем недовольстве. А если после этого он останется жив, отправь его в мусорные команды. Десятником. И соберите из их грязной дыры двести рекрутов.
— Слушаюсь, — Генерал приложил руку к непокрытой голове.
— Развелось у нас гнили… Мы… огнем и мечом… А они сидят в тылу, в тепле… и еще смеют вякать! Забыли, твари, что мы даем им защиту. А для себя даже еду добываем сами. Засиделись… Штаны протираем уже сколько. Вот для того и нужен большой настоящий поход.

— Ф-у-ух, — Петраков в который раз отер пот со лба, когда дверь закрылась, а шаги в коридорчике стихли. Похоже, Уполномоченный направился к выходу, чтоб пройтись и подышать воздухом. — Таков наш глава. Как и положено отцу, строгий, но справедливый. Я бы хотел предупредить новеньких, — тут он посмотрел на Окурка и на Павловского, — как вести себя, когда он заговорит с вами. Прежде всего, не спорьте. Со мной можно. С ним — никогда. Второе, не лгите. Он всегда узнает правду, и вы пожалеете. И третье — не просите ничего для себя. Захочет — сам даст. И не допускайте ошибок. Мелочь он простит. Серьезный огрех — никогда. За сон на посту одного парня расстреляли, а потом повесили. Другого наоборот. Марат, расскажи ему теперь ты.
— Мой залёт был совсем маленький, — начал командир отряда «Череп». — Просто конопля-трава. От нее только голова светлеет, алкоголь и то страшнее. Но сказано было — «никакой дури в походе». А я нарушил. Поэтому меня посадили на цепь в яму. На день.
— А там что? — переспросил Окурок. Он понял, что тут скрывается закавыка.
— Не что, а кто. Хотя… — Марат Нигматуллин сделал жест, как будто хотел затянуться дымом из глиняной трубки. Но даже не зажег ее. Уполномоченный, как сказали, не терпел табачного запаха. — Может, и правда «что», а не «кто». Убыр.
— «Упыр»? Это еще что такое?
— Не упыр, а убыр. Злой дух. У нас в Татарии и Башкирии так теперь называют е…нутых. Но не просто, а опасных. Когда из человека в пустыне уходит разум, в пустой голове поселяется Шайтан. Он может быть хилый. И только болтать глупости. Или дергаться как на веревочках, кушать землю и траву, головой биться. И тогда это просто дурак. Но может Шайтан быть сильный и злобный, как бешеный волк. И когда этот человек… бывший человек, убегает в пустыню, туда, где живет Шайтан, он получает имя убыр. И для людей он становится враг. Я из-за них трех часовых потерял. Двое были зарезаны, а у одного просто горло перегрызено… плоскими зубами, человечьими. Как-нибудь потом еще расскажу. Так вот, посадили меня с ним. В яму на цепь. Сначала он смирный был. Даже не смотрел на меня, кость свою глодал. Сам жуткий, босой, в одних штанах, волосья длинные и грязная борода лопатой. Грыз он как зверь, кость аж трещала. Так вот сижу я, успокоился, даже засыпать начал. Думаю — такой же провинившийся, головой поехал. А тут у него мясо на кости и закончилось. Как он поднял глаза на меня, как рванулся — клац! — а цепь не пускает. Он тоже прикованный был за ногу. И глаза у него такие стали, что я… командир, смерть видевший, чуть штаны не обгадил. Голодные глаза. Рвался он минут пять, потом, видимо, понял, что не достанет. Успокоился — сел. Но всю ночь несколько раз в час вставал со своей подстилки и пытался добраться до меня, скаля зубы и роняя слюну. Тянул, тянул, пробовал прочность цепи. Даже грыз ее и ногти об нее ломал. И я знал, что если цепь окажется херовой и одно ее звено разойдется — мне не поможет никакая сила. Потому что двигался он вдвое быстрее, чем здоровый человек, и был втрое сильнее. Просто глотку бы перегрыз или пальцами разорвал. Настало утро, и с первым «кукареку» меня отпустили… Курятник мы тогда возили с собой, вот как.
— А его куда дели, скажете? Грохнули? — спросил любопытный Димон, живо представив себе все.
— Не скажем, — ответил за татарина Генерал. — Чтоб не понизить дисциплинирующий эффект. Не зря же у нас есть грузовики с решетками на окошках. Сидит этот красавчик там живехонький. Требуху с мякиной ест. Одна ночь в яме рядом с ним перевоспитывает любого. Спасибо, Марат! — кивнул он рассказчику. — А за настоящие проступки бывает и хуже. Был у нас старшина по кличке Шкет, однажды он струсил в бою и людей своих отвел в тыл. Его заставили выпить воды из термоса, который хранится в двух сейфах, один в другом.
— Что еще за вода? — переспросил Павловский.
— Вода с источников Урала. Его увели и в клетку посадили. Через день он умолял его пристрелить, теряя волосы, харкая и гадя кровью. А через три умер. Клетку после него из шлангов проливали. Как я вам говорю, мелочь Виктор может простить. Например, если вы нарушили что-то незначительное, оставили себе маленький трофей. Он поймет. Но за серьезные косяки — смерть. Отличаются только виды этой смерти. Добро пожаловать в армию Сахалинского Чрезвычайного Правительства. Добро пожаловать в Орду. А теперь к деталям операции, в которой вам, Дмитрий, будет отведена ключевая роль. Вы были в Ямантау… а вы знаете, что это за убежище и что там хранилось?
— Никак нет. Услышал, что бродяги болтают, и наткнулся на вход случайно. Ни о каких убежищах не знал, — счел за лучшее ответить Окурок.
— Э, да вы тут совсем я вижу мхом заросли. Книжек не читаете, — вздохнул Генерал. — Не беда, устроим вам избу-читальную. Книжек привезли из райцентра целый КамАЗ, журналов всяких. Без фона все, чистые. В подвалах хранились. Только просушите, а то плесень заведется. Там много интересного. Не вздумайте классику жечь. Надо будет на растопку — можем дать плохие и вредные книжки. Таких мы тоже до хрена нашли по лавкам и киоскам. А на что обратить внимание в Ямантау мы вам, так уж и быть, объясним…

Когда он освободился, на небе уже высыпали звезды.
На село и на лагерь спустился вечер. Праздник жизни продолжался, хотя сместился с улицы в палатки — там пили, ели, шумно разговаривали и, возможно, делали что-то еще.
Часть бойцов стелила в проходах коврики для молитвы. Вышедший вслед за Окурком Мустафа-хаджи помогал им советами, напоминая, как определить стороны света по солнцу и как по ночным светилам.
На блокпостах и на крыше штабной машины зажглись прожекторы, а по всему лагерю то тут, то там — факелы или бочки с чем-то горючим, дававшие слабый неровный свет. Между бетонных блоков серыми тенями прохаживались часовые. Но теперь движение транспорта остановилось — все, что нужно, видимо, уже перевезли, и машины больше не сновали туда-сюда. Где-то звучал негромкий гитарный перебор. Хриплый голос пел что-то про братишек и войну…
Морозный воздух сдул осоловелость, но Окурок все еще чувствовал себя приятно сытым и чуть пьяным — не от бокала вина, который ему налил хлебосольный Генерал, конечно, а от нового незнакомого ощущения, что целый мир лежит перед ним и жизнь началась по новой.
Портили его настроение только несколько мыслишек. По мелочи — о Рыжем. От этого пса со шрамом можно всего ожидать, но против него найдутся приемы и приемчики. Чуть больше тревожила дума об Уполномоченном. Как бы не оказаться в яме с убыром или перед фляжкой со светящейся водой. Но сильнее всего свербела мысль о подземельях далекой Уральской горы, куда ему снова предстояло попасть.
И все равно это лучше, чем жить и умереть рабом или бродягой.
Окурок постоял немного, глядя на горящие факела и сменяющуюся стражу в черном — и пошагал, надвинув башлык, искать палатку своих рекрутов. Себе под нос он напевал слова, которые запали ему в память после того, как с трудом прочитал по слогам Железный Закон Орды:

Старший всегда прав. 
Тот, кто не с нами, тот враг. 
Хуже врага предатель. 
Жизнь будь готов отдать ты. 
Добро по-братски дели. 
Слабых и трусов вали. 
Врага не щади никогда. 
Своим помогай всегда. 
Стойко терпи все беды. 
Любой путь хорош для победы. 

Глава 5. Тайны Урала

Дальний поход вначале казался легкой прогулкой.
До Сызрани на север вообще мчались быстро, почти без остановок, походным порядком — по накатанному и разведанному шоссе. Доехали за сутки. Старые заброшенные города теперь были только отметками на карте, которые, впрочем, помогали ориентироваться. Там, в лабиринтах бетонных коробок без окон, можно было встретить только редких старателей, шныряющих по старым квартирам.
«И духов». 
Поэтому селились там редко, а некоторые и на ночлег не остались бы. Сам Окурок, впрочем, суеверий таких не имел.
Люди жили обычно в деревеньках вокруг бывших городов и хорошо знали, кому должны подчиняться и кому платить. Эти места уже были «приведены под мощную длань Уполномоченного», как выражался Генерал. Кто-то шел добровольно, кого-то «примучили».
Время сбора дани, впрочем, еще не пришло. Ее соберут без их помощи специальные люди, среди которых бойцы «Казбека» занимали важное место.
Когда проезжали по трассе мимо старого Саратова, рядом с железнодорожной станцией на Окурка нахлынули воспоминания. Теперь там осталось только скопище ржавых контейнеров и серых вагонов РЖД, но раньше стоял город Муравейник, где прошло почти все его детство. Город вырос в излучине реки и назывался так, потому что корявые дома лепились один к другому, часто представляя собой утепленные вагоны, бытовки или просто контейнеры.
Теперь тут никто не жил. Вагоны ржавели, а пепелища напоминали о тех местах, где стояли деревянные строения.
«Потому что ордынцы спалили его и сравняли с землей, а всех жителей или перерезали, или забрали на земляные работы».
Окурок жалел только об одном: что не сжег этот сучий сарай сам. Ведь с этим городом были связаны не самые приятные воспоминания из далекого детства. Когда Димка-Окурок был совсем крохой, а его мать скиталась с ним на руках, готовая отдаться любому за кусок хлеба, дорога привела их в это место на границе руин Саратова. Это был необычный город. Городами для уцелевших теперь становились поселения тех, кто умер. Чаще всего небольшие… А это был бывший лагерь беженцев, который не вымер, а просто изменился.
Рядом с ним находилась узловая станция железной дороги и крупный грузовой терминал. Поэтому лагерь после наступления Зимы не исчез, а перелился через край, как вскипевшее молоко, и затопил, занял самовольно транспортный узел — пространство, на котором стояли вагоны на запасных путях, штабели контейнеров на сортировке и разнообразные склады.
Люди обустраивались как могли. Вагоны утеплялись, между ними выросли корявые срубы и дома-сараи из шлакоблоков. Дома топились буржуйками. «Элита» жила в кирпичных коттеджах, которые стояли в километре от лагеря. Что стало с их прежними обитателями, Окурок потом узнал.
На всем была печать временности, хотя город существовал долго. Состав обитателей постоянно менялся. Кто-то умирал, кто-то приходил, кого-то выгоняли.
Рядом была река, была дорога, были склады для разграбления и большой разрушенный город, почти не замаранный радиацией. Чего еще надо для жизни?
Вот так и сформировалась эта пестрая вольница из рэкетиров, попрошаек, шлюх, воров, мародеров и тех, кто еще пытался жить по установкам довоенной жизни. Последние находились на самом низу.
Закона тут не было. Не было даже понятий. Это было царство беспредела и права сильного. К тому моменту, как Окурок с мамкой туда пришли, городу было уже почти десять лет.
Маме тогда удалось зацепиться за место в Муравейнике. Получить комнату в бывшем спальном вагоне, отгороженную фанеркой. Теперь-то Окурок понимал, почему. А тогда думал, что добрые люди их пожалели…
У одного из его «папаш» был кассетный видак и телеящик. Окурок понимал сейчас, что тот был бандит, примерно как бедолага Гога, только меньшего калибра, но тогда не мог поверить, что можно жрать мясо каждый день. Несколько раз через щелочку в стене ему удалось увидеть, как смотрят на этой штуке фильмы. В основном они были или про трах, или про стрельбу.
За год у матери сменилось десять мужчин. И почти все они были выродками, каких мало. А маленький Дима насмотрелся и наслушался такого, что был бы рад сбежать оттуда, даже если это означало голодную смерть. С соседскими детьми, которые были злые как волчата, Окурок чаще не играл, а дрался насмерть. Ну не мог он терпеть, когда ему говорили, что он шлюхин сын.
К счастью, после гибели очередного хахаля на разборке с товарищами, мать оттуда выкинули. Новому пахану шайки, державшей восточный конец лагеря, она стала не нужна. «А ну вали отсюда, потасканная курица. И крысеныша своего забирай. А то холодец приготовим из ручек и ножек». И в комнату была поселена молодая сисястая рабыня нового главаря.
Много им с мамкой пришлось вынести после этого.
И когда Окурок представлял, как конные ордынцы, вооруженные бутылками с зажигательной смесью, рассаживали красных петухов на деревянные насесты этого клоповника и как пожирал огонь деревянные дома и выжигал изнутри остальные, его сердце замирало от радости, а на лице появлялась улыбка.
Орда несла порядок.

Уже год эта территория была землей СЧП, и тут им ничего не угрожало. Пара встреченных автомобилей, грузовик «Урал» и старая переделанная в пикап «Нива», при приближении колонны из двадцати «дредноутов» и еще кучи машин помельче сразу сдвинулись к обочине и остановились.
«Барыги, — презрительно кривились воины, перешучиваясь. — Пусть спасибо скажут, что торопимся. А то всех бы раком поставили».
Кто-то бросил в стоящих у дороги папиросный бычок.
Водители и пассажиры чужих авто вели себя одинаково. Как по команде глушили моторы, и все, кто сидел внутри, выходили и вставали возле дороги, держа руки над головой. Кивали и кланялись проезжающей колонне. Те мужики, кто по виду казались старшими, сразу начали развязывать брезент, готовясь показать груз.
«Научены».
Но Генерал приказал не останавливаться из-за ерунды.
Пеших путников они не встречали. Пешие в этом мире были приучены убегать и прятаться при звуке мотора, если только ты точно не знаешь, что едет твой сосед или брат.
Возле Жигулевска пересекли Волгу по уцелевшему мосту. Окурок в последний раз полюбовался мощной широкой рекой, зная, что впереди не скоро увидит подобную, если увидит вообще.
За Тольятти, который стоял на другом берегу, дальше на восток начиналась великая сушь. Тут тоже была территория орды, хотя эта земля об этом еще не знала.
«Нога штурмовика всегда ступает по своей земле», — процитировал какую-то книжку Генерал.
Они перестроились. Теперь ехали медленнее и высылали вперед машины разведки. Опасные места проверяли мобильные группы. Но в основном люди Башкирии и Предуралья враждебности не проявляли. Наоборот, встречали радушно — и чем беднее и голоднее деревеньки, тем сильнее была радость при виде колонны машин и флагов СЧП.
В деревне Кашкалаши, где никаких «калашей» не производили и даже не имели, они остановились на ночлег. Это было полсотни жавшихся друг к дружке наполовину завалившихся хат из кирпича и шлакоблоков. Деревьев тут было мало, только мертвые и засохшие — на дрова еще годились, но не на стройку.
Добровольцам с Волги при взгляде на эти места захотелось повернуть назад. Они привыкли к большой и малой воде, которая хоть и не всегда пригодна для питья и мытья, но всегда есть, и до нее можно дойти пешком. А тут, чтобы добраться до воды, надо ехать на машине. «Засухи здесь нет только зимой, когда идет снег, — объяснил Окурок своим. — До войны было по-другому, говорят, но нарушился какой-то баланс, и теперь стало так».
Генерал говорил, что дождевой влаги стало не хватать, водоносные пласты уходили в глыбь, а небольшие речки пересыхали.
Земля была растрескавшаяся и твердая, как камень. И это в начале сентября. А что в жару?
Скотины во дворах не было. Даже собак.
Только у местного бая, который снял перед ними шапку-тюбетейку, отдал им лучшие комнаты в своем кирпичном доме с чисто выметенными полами и привел к каждому командиру на ночь по женщине, была пара коров.
— Где вы быков берете для вязки? — со знанием дела спросил Мустафа. Он решил поехать с группой в самый последний момент.
— Шприц берем, к соседи ездим, — ответил «мэр».
Сам мужик был так угодлив, что и жену бы им отдал, если б они попросили. Даже по сравнению с Калачевкой эти поселки со странными названиями выглядели уныло и мрачно, будто стояли одной ногой в могиле.
Но люди — грязные, оборванные, голодные — были рады им. Их встречали бы с цветами, если бы знали, для чего те нужны. На них смотрели с завистью и надеждой…
Пока ехали между покосившимися заборами, за ними наблюдали чумазые дети. И каждый мальчишка явно хотел быть как эти сильные мужчины с оружием, сидящие в бронированных грузовиках.
Некоторые жители пытались прочесть надписи на бортах и флажках, но большинство смотрели непонимающими взглядами. Они не умели читать. Старики пучили глаза. Тут еще никто не слышал о Викторе Уполномоченном и его подвигах. Ничего, услышат. Молва принесет.
Полуголый босой сумасшедший бросил вслед какашкой, подняв пустые невидящие глаза. Но его тут же оттолкнули прочь от дороги и начали дубасить свои же соседи, чтоб не позорил и не навлекал гнева.
Даже русский язык был здесь другой — с вкраплениями незнакомых слов, похожих на матерки. Марат Нигматуллин то и дело общался с аборигенами по-своему, хоть и говорил, что они немного из другого племени.
Когда уезжали, в память о них остался только наскоро сшитый флаг, поднятый на самый высокий столб, да еще энное количество детей, которые родятся в положенный срок. Тратить свое время на это захолустье ордынцам было не с руки.
В этих местах чаще, чем на Волге, рождались в пометах «уродцы» — детеныши с отклонениями. В каждой деревне, стоило выпить с местным начальником по стаканчику, сразу же начинались рассказы о неведомых тварях, которые воровали детей по ночам. Тут их называли «мутаты».
Генерал обещал автомат сотой серии тому, кто притащит ему такой труп. Но никаких хищных страховидлов никто не добыл. Окурок считал, что дети исчезали оттого, что в голодный год родители сами отводили их подальше в лес. Или и того хуже.
Бойцы тоже любили травить байки ночами у костра. Об упырях, о зеленой жиже, о тварях со щупалами. Больше всех про этот зоопарк любил рассказывать Комар. Однажды Окурок увидел, как он прячет в вещмешок потрепанную книжку в потертой обложке, на которой был изображен монстр с оскаленной пастью и мужик с мечом. Сам он никогда не понимал этой страсти — разглядывать страницы с черными буковками.
В следующем селе им показали курицу с четырьмя недоразвитыми крыльями. Окурок сразу свернул ей шею и приказал сварить для командиров суп. Если до сих пор была жива и несла яйца, то ее мясо не могло быть опасным. Хотя собаки, конечно, вкуснее.
В крупных городах, которых им встретилось два, радости было меньше. Но и там никто не брался за оружие.
Следующей остановкой был большой довоенный город с названием Уфа. Окурок в прежние времена бывал возле него и даже видел в бинокль его серые многоэтажки, но внутрь не заходил. Знал, что местные стреляют без предупреждения. Здесь проживало около тысячи человек, занимая несколько укрепленных пятиэтажных домов прямо в застройке. Видимо, призраки здесь были тихие и своих не трогали. Картошку местные выращивали во дворах, распахав и скверы, и спортивные площадки. Картоха была мелкая и сухая.
Если раньше Окурок обошел бы это место десятой дорогой, то теперь он был не одинокий бродяга, а один из мелких командиров могучей орды. Их приняли хоть и без радости, но с почетом, и выделили на время целый дом Культуры.
На встрече Окурок сидел за общим столом между Генералом и Маратом Нигматуллиным. Марат был здесь главным переговорщиком и уболтал-таки мэра, дочерна загорелого лысого татарина, не снявшего даже за столом две кобуры. Пробормотав «бисмилля!», тот согласился на сделку, отныне и этот город за скромную ежегодную мзду получал защиту и покровительство СЧП.
А на въезде в многоэтажный укрепрайон бойцы отряда «Череп» поставили щит на подпорках. На нем краской старательно вывели:

УФА. 

Город под зашшитой 
Сахалинскага Черезвычайнаго Правителства. 

Арда — это порядак! 

Генерал потом долго ругался про неграмотных дебилов, которых некому грамматике учить, и всё заставил переделывать.

Но Уполномоченный ждал от них иных результатов.
В Уфе «мэр» подсказал им прямую дорогу до Ёбурга. Хотя Окурок и без него уже пометил все на карте, его это позабавило. Человек уж очень хотел, чтоб они разорили богатых соседей.
«Лучше пусть у соседа корова сдохнет, чем у меня прибавится».
Секрет был в том, что Ёбург, который иногда звали Новым Ёбургом, стоял не на месте старого Екатеринбурга, как предполагал Генерал, а гораздо западнее. Там, где раньше был город Белорецк. Видимо, его после войны заселили выходцы из Екатеринбурга, который сейчас был почти в центре свечения  — отсюда и название. С матерным словом оно связано не было — Ёбургом называли столицу Урала еще до войны.
Но его они пока объедут стороной, а навестят на обратном пути.
Ведь недалеко, на юго-востоке, притаилась та гора, к которой их послал Его Превосходительство Уполномоченный.
Ёбург был последним местом, где люди селились на постоянку. Дальше к востоку уже никто не жил. Для здоровья появляться тут было не смертельно, но весной и летом сюда часто приносило дожди от Пояса. Поэтому деревья то тут, то там стояли голые и скрюченные, и не было ни птиц, ни рыбы в ручьях. Даже лягушек.

Пояс… Нарыв на теле Уральских гор. Так мудрено выразился Генерал. А если по-простому, это была грязная полоса зараженных земель, соединяющая три точки на карте, где раньше стояли могильники радиоактивного говна. В войну их расхерачили ракетами сволочи-пиндосы (чтоб им икалось на том свете).
В атласе, которым снабдил их Генерал, Пояс изображался как жирная красная полоса, которая тянулась почти строго с севера на юг и пересекала старый Екатеринбург. Длина его была не меньше тысячи километров, и обойти его было трудно — на юге Казакстан, где страшнее мотокочевников, убивавших всех чужих со звериной ненавистью, была только степная сушь. На севере же были такие дебри и горные перевалы, где даже до войны люди пропадали целыми экспедициями, а потом их находили окоченевшими, с перекошенными от страха лицам. Мама как-то включала Окурку кино про эти места.
В центре Пояса находился город Озерск, который был отдельно обведен кислотно-желтым китайским фломастером. Рядом стояло три восклицательных знака, а под ними был нарисован череп. След от маркера светился в темноте, намекая, что сам этот барьер до сих пор исходит беккерелями. Говорили, что возле Озерска есть такая яма, которая самого человека может как рентген просветить — станешь лысый и загорелый, а потом сбросишь кожу, как змея, и умрешь в корчах, выблевав внутренности, словно рождая из себя новое существо в крови и слизи.
Здесь в ручьях вода была идеально чистой. А значит, безжизненной. Все живое бежало из этих мест или дохло, потому что Пояс то и дело выбрасывал из себя в разные стороны ядовитые облака, из которых смерть выпадала в виде радиоактивных дождей. Там, где они проходили, оставался заметный невооруженным взглядом след — мертвая трава, мертвые звери и птицы, а иногда и люди. Рыба всплывала кверху брюхом. Только насекомые выживали.
Впрочем, люди, которые пили какую попало воду, давно исчезли. Башкиры, татары и уральцы обходились без всяких дозиметров, относясь к любой речной или дождевой воде, как к опасной. Не помогали даже глубокие колодцы. Тот, кого нелегкая заносила попутешествовать возле Пояса, всегда брал с собой канистры воды. И пережидал каждый дождик под крышей или навесом.
Все старые шоссе на восток, в Сибирь, шли именно через эту линию. Но пока в Сибирь им не надо, да и потом вряд ли понадобится.
Та самая Ямантау находилась в горном районе к юго-востоку от Белорецка. У самого Пояса. Ее Генерал изобразил на карте как красную пирамидку, но Окурок нашел бы эту штуку и без его подсказки. С этим местом были связаны очень нехорошие воспоминания.

Вершина горы проступала сквозь облака как белая шапка на великанской голове. Вскоре ее конус занимал уже половину горизонта. Полторы тыщи километров — не шутка. Ниже уровня снегов, почти у самой земли, как воротником, она была покрыта редким леском.
Еще у подножья, в заброшенном городе Межгорье, через который пролегали три или четыре накатанных автомобильных колеи, Окурок почувствовал неприятное свербение в желудке. Сердце словно сдавило безжалостной рукой.
Это страх.
Его надо вырвать из себя и раздавить. Иначе как называться мужиком? Мужик не должен бояться ни бога, ни черта.
Но он боялся не людей. А того, что снова оборвется веревка и он окажется один внизу. И снова с ним заговорит темнота.
С собой в дозор он хотел взять только калачевцев, но Генерал приказал идти вместе с бородатым Федором «Чингизом», который все никак не расставался со своей лохматой шапкой. Интересно, носил ли он ее в июльскую жару? С Чингизом пришло четверо автоматчиков, которые конвоировали толпу избитых и оборванных мужиков. Пленные, все в крови и синяках, были из ближайшего к Новому Ёбургу поселка. Провинились в том, что проявили неуважение. Попытались убежать и спрятать ценные вещи, вместо того, чтоб радостно встретить новых хозяев. Этим они оскорбили воинов Орды, назвав их простыми ворами.
— Их не жалко, — флегматично объяснил бородач, жуя кусок мяса прямо с ножа. — Надо будет, новых приведем.
Неожиданно с ними пошел и Мустафа Ильясович.
Первым делом они направились к огороженному стеной локомотивному депо, которое стояло на окраине городка. Окурок знал, что там у самого входа в тоннель непроходимый завал, но для порядка он должен был показать его своему начальству.
Сам Генерал с основными силами расположился тут лагерем.
Как Дмитрий и ожидал, ничего не изменилось за эти годы. Чуть сильнее проржавела колючая проволока, обвалилось еще несколько секций стены, да в крыше зияло больше дыр, через которые проникал дождь и ветер.
Черепа и кости возле будки охраны все так же приветствовали посетителей. Эти люди погибли в первые дни войны, а после их покой тревожили только волки и вороны.
— Так проходит слава мирская… — непонятно к чему произнес Мустафа.
— Пойдем вверх по склону, — объявил Окурок. — Держитесь за мной.
Вначале идти было легко — под ногами была трава, приходилось лишь перешагивать редкие камни, попавшие сюда от давних осыпей. Вскоре начался редкий сосновый лес.
Они поднялись до отметки «+200 метров» по восточному склону и начали обходить гору. Жаль, что он оставил так мало пометок на тропе. Молодой был, глупый. Поэтому приходилось ориентироваться на глаз. Лишь иногда он находил свои старые вехи — вбитые в землю колышки и засеки на деревьях. Значит, они были на верном пути. Вскоре лесок кончился, и подъем сделался круче.
Вот с этого места повнимательнее…
Окурок знал, что мины и сейчас здесь. Заметив его сомнения, Чингиз отрывисто рыкнул:
— Стой! Пусть вперед пойдут рабы. Ты… ценнее, чем они.
И отряд перестроился. Пленники, затравлено глядя на поле перед ними и с еще большей опаской — на автоматы, пошли первыми. За ними шли люди Окурка, и в хвосте — Чингиз с Мустафой.
Они уже были на склоне горы, у бетонных развалин комбината, когда услышали гул взрыва и увидели вдали взметнувшийся столб пыли.
Отряд без команды пригнулся, даже пленные. Все, кто имел оружие, приготовились стрелять. Чуть приподнявшись над кочкой, Окурок долго разглядывал то место в бинокль, а потом махнул рукой.
— Отбой! Это олень. В смысле, животное.
Он знал, что среди людей Уполномоченного «оленем» называют глупого и наивного человека. У них на Волге так не говорили. Говорили просто: дебил, идиот или даун. Или матерно.
Зверь не мог знать о подземном городе в Ямантау и секретных входах в него, которые раньше прикрывались минными полями и укрепленными дотами. Но все-таки сослужил для них службу — показал точное направление. Ведь мины находились на довольно узкой полосе, искать которую пришлось бы долго. Мустафа говорил, что их не ставили саперы, а запустили с залпом из какой-то артиллерийской установки, засеяв несколько участков на этих склонах.
И примерно там, возле большого камня, похожего на надгробие, находился один из колодцев. Удачно все совпало. Хотя им уже попадались по пути кости крупных животных. А вот волки проходили без труда. Видимо, на их мягкие лапы мины не реагировали.
Олень лежал в крови и не шевелился.
Подойдя ближе, Окурок вспомнил эти места. Знакомым был еще один камень причудливой формы размером с корову. Да, они на верном пути.
Не доходя ста метров до места, где упал олень, люди остановились — размеченная тропа тут заканчивалась. Если идти дальше, можно расстаться с ногами. «Поминай мои ноги» — так старые солдаты звали один из видов мин.
— Если тут есть проход, почему ты его не разметил? — грубо спросил Чингиз.
Окурок чуть не обложил его матом в ответ.
— Я же не сапер. Тут до меня ходили. Видимо, местные. Они и разметили. Но за эти годы лавиной или селевым потоком значки снесло.
— Етить-колотить… А мины, значит, не снесло… Ну, давайте, добровольцы! Вперед и с песней, — бородач подтолкнул прикладом автомата первого раба.
Окурок поморщился, видя, как, вжав головы в плечи, пошли эти бедолаги в стоптанных сапогах вперед. Во взглядах — обреченность. Но они выполняли все, что им скажут. Он уже не раз такое видел. Ему было жаль этих смертников. Не хотел бы он оказаться на их месте.
Димон надеялся, что им повезет. За столько лет многие адские машинки должны были прийти в негодность, а олень мог оказаться просто невезучим.
Но через пару минут первый наступил на что-то со щелчком, и к небу взлетели комья земли. Грохот был сильный. А чуть позже наступил и второй. Остальные рабы только отводили глаза, когда упавших и дергающихся в луже крови Чингиз добивал выстрелами с безопасного расстояния, приговаривая:
— «Айн кляйнер менш штирбт нур цум шайн. Вольте ганц аляйне зайн…»
Эту скороговорку Окурок от бородатого уже слышал. Он произносил ее всегда, когда кого-то отправлял на тот свет. Говорил, что это стихи какого-то Рамштайна.
Окурок промолчал: свой своему поневоле брат. Но мысленно сделал зарубку на память: подонок и мразь. Так даже с чужими обращаться нельзя.

Вентиляционная шахта была так хорошо замаскирована под естественный пригорок, что если бы они не знали, что ищут — не заметили бы. Этой тропой уже много лет не ходили. Окурок подумал, что он был тут последним.
Колодец находился в таком же состоянии, в каком он его оставил десять лет назад. Ничем не прикрыт. Черный бездонный зев, в который можно было бросить камень и не дождаться ответа. «Еще бы. Там больше ста метров».
— Нехорошо, когда столько мяса пропадает, — услышал он голос Мустафы у себя за спиной.
— Какого еще мяса?.. — Федор-Чингиз тоже не понял, потому что в тот момент смотрел на труп последнего из подорвавшихся рабов. — А, ты об этой зверюге с рогами? Пусть притащат. Поднимайтесь, сволочи, пока я вам кишки погулять не выпустил!
И в подкрепление слов достал охотничий нож с глубокими, как у пилы, зазубринами. Русобородый бандит уже хотел послать рабов напролом, чтоб они приволокли труп оленя, когда Окурок предложил вариант получше.
Он заметил, что недалеко от места, где лежит олень, есть голые скальные породы — там мины никто бы поставить не смог. Прыгая по этим каменистым островкам, трое пленных сумели добраться до животного на расстояние в десять метров, а уже оттуда с четвертой попытки зацепили зверя веревочной петлей. Вскоре его вытащили на безопасную дорожку, теперь отмеченную вбитыми в землю колышками. Оказалось, что животное с перебитыми ногами и распоротым животом еще дышит. Это был молодой олень — взрослого они бы надорвались тянуть.
Мустафа Ильясович склонился над ним и молниеносным движением перерезал горло. Кровь начала стекать в землю, как из крана.
— Вот теперь он не павший. Он умер от моего ножа. Можно кушать. Мясо халяльное, дети мои, — объявил он, вставая на ноги. — Не путать с халявным… Хотя воинам в походе можно есть и падаль. Это не харам.
Старик повернулся к Дмитрию.
— Ты готов заглянуть туда снова, Дима?
«Как будто меня кто-то спрашивает…»
— Ясное дело, готов, — Окурок бодрился. Чтобы никто не заметил, что он предпочел бы сутки ходить по минному полю, но не спускаться вниз.
— Если тебе встретится там внизу дьявол, побивай его камнями. Повелитель мух, как его называли наши торговатые двоюродные братья… имеет много лиц. И главное из них — ложь. Но если ты силен и смел, он не имеет над тобой власти. Хотя… может, там и нет никакого Иблиса. А только галлюцинации в замкнутом пространстве, вызванные недостатком кислорода и сенсорным голодом.
Мудрено сказал, но общий смысл Окурок понял.
«Глюки, говоришь? Ага. Сам бы попробовал спуститься…»
К его удивлению, именно это старик и собирался сделать и уже снимал с головы, разматывал свою арафатку.
Маленьким ручным прибором «Белла-М» с кнопкой они сделали замер возле колодца. Норма. Потом включили таймер и спустили измеритель на веревке и повторили пробы на глубине пятьдесят и восемьдесят метров. Здесь уже было слабое превышение.
— Интересно… Вряд ли это от грунтовых вод. Костюмы наденьте, — распорядился Мустафа. — И респираторы. Они одноразовые, но у нас есть еще. И не говорите, что Орда не заботится о своих сыновьях.
Нехорошая догадка зашевелилась у Окурка в голове.
«Да я вас наскрозь вижу. Заботливые вы мои, — подумал он. — Просто хотите, чтоб я таким макаром не одно, а десять убежищ проверил. Недаром у вас на карте гора Свинский камень тоже помечена».
Прорезиненные костюмы были задубелые и скользкие. Если бы их поставили у стены, они бы стояли колом, как латы.
— Так что произошло с тобой здесь, если не секрет? — спросил Мустафа Ильясович, уже облачившись в защитный костюм. Респиратор он брать не стал.
— Я заблудился, — ответил Дмитрий.
Это, конечно, было очень мягко сказано. Он тогда упал с высоты десяти метров, потому что перетерлась казавшаяся надежной веревка. Сломал ногу. Понял, что не сможет выбраться обратно. И вынужден был уйти от крохотного прямоугольника высоко над головой — манящего, но недоступного выхода — в непроглядную темноту. В которой скитался почти месяц. Хотя ему тогда хватило ста шагов, чтоб понять — лезть в Ямантау без карты (а где ее возьмешь?) было безумием. Он по глупости представлял себе это убежище как один большой коридор, от которого шли ответвления к небольшим комнатам. Общей площадью в две-три тысячи квадратов.
Как в бункер под Саратовом, куда он лазил еще пацаном. Но подземелья Ямантау не имели такой планировки. Казалось, они шли без всякого порядка и больше напоминали природные пещеры, сырые и душные. И были они бесконечными, протянувшись на многие километры.
Дни слились с ночами, и он узнал, сколько плутал в этих долбаных коридорах, только когда выбрался и доплелся до какой-то уральской деревни, где его чудом не убили. Но в тот момент он на спасение и не надеялся.
Батарейки к налобному фонарику закончились быстро, и он изготовил самодельный факел. Благо, тряпок было много. Еду — сухари и сушеное мясо — смог растянуть дней на двадцать. Еще через несколько дней понял, что еле волочит ноги, проходя в день всего несколько километров. От влаги факел постоянно гас. Руки тряслись как у паралитика. От этого однажды он выронил в воду и не смог найти огниво, с помощью которого разводил огонь. Нечем стало даже зажигать факел.
Последнюю неделю он брел без света, на ощупь, наполовину сбрендивший. Шел, держась за стенку. Пил воду, капающую с потолка, подставляя ладони, а иногда ложился и лакал прямо с пола. Боли уже почти не чувствовал, как и голода. Несколько раз чуть не утонул, оступившись там, где было достаточно глубоко. Иногда ему казалось, что он ходит по кругу.
А потом темнота начала звать его. У нее не было голосов близких людей. Это было бы слишком грубо, и он бы не поверил. Но голосов было много, и разных. И они очень убедительно втолковывали ему, что не надо никуда идти. А надо просто лечь и ждать. И спать. Тогда не будет больше ни боли в ноге, ни голода, ни страха.
Иногда темнота перед ним сгущалась, и он сжимался в комок. Ожидая — нет, не удара ножом и даже не прикосновения чьих-то зубов к шее. Чего-то еще более страшного.
Но одновременно манящего, как забвение.
Один раз ему попался жмур. Он был на переходной стадии между трупом и скелетом. Немного мяса на костях еще оставалось, но череп был почти гол и улыбался ему. Это Окурок почувствовал рукой, хотя тут же ее отдернул. Бог знает, сколько он там лежал, покрытый плесенью, которая росла в этих коридорах и на полу, и на потолке — от него не пахло ничем, а на ощупь он был как пористая губка. В его рюкзаке не было ничего съестного. Зато нашлась зажигалка. Но наверно, человек-губка обиделся за крысятничество. Удаляясь от него, Окурок глазами на затылке увидел, как старые кости поднимают истлевшего мертвеца над полом, а безгубый рот открывается в широком оскале. И Димон бежал как заяц, причитая, пока не налетел на каменную стену и не упал без сознания.
Потом ему попалось целое кладбище. Тут уже были черепа и кости, лежащие грудами в лохмотьях одежды. Взрослых и детей. Эти, к счастью, не пытались встать. Наверно, потому что у них были пулевые пробоины. Там же он нашел и старый автомат. Который неожиданно оказался стреляющим и чуть не оглушил его, когда он передернул затвор и наугад нажал на спуск. Где-то рядом пронесся рикошет.
Свой ствол он давно потерял к тому времени. И у него появилась мысль сделать себе «пиф-паф», уперев дуло в подбородок. Он бы так и сделал, если бы через пару дней ему не попались в более сухом тоннеле следы подошв на полу. Засохшая грязь. Старая. Он полз по ним, как червяк, пока не выбрался в широкий бетонный тоннель. Здесь уже тянуло прохладой, как от сквозняка.
За металлической решеткой он нашел вентиляционную шахту, в которой по стене шли железные скобы. Лестница! Отдельным адом было взобраться по ней с одной здоровой ногой и куском пылающего болью мяса вместо другой. Но чтоб не встречаться больше с гостями из темноты и Губкой Бобом, он готов был даже отпилить эту ногу ножом. Это и был колодец, в который они сейчас спускались. Тот — первый — он так больше и не сумел отыскать.

— Давайте спускаться, — скомандовал Мустафа-хаджи.
Дмитрий вдохнул ржавый воздух, идущий снизу, и поставил ногу в сапоге на край бетонного колодца.
Вопреки его ожиданиям, сам старик спустился без затруднений, легко перенося свой вес со ступеньки на ступеньку.
Зато всего через минуту погиб один из спутников Чингиза — боец отряда «Череп». Он сорвался при спуске в бездонный колодец. Видимо, соскользнула рука. Он пролетел мимо Окурка, который спускался первым, выпив для храбрости. Глубоко внизу тело ударилось об пол.
За ним по скобам без страховки спустились все остальные. Очень сильно хотелось Окурку, чтоб сорвался толстый Чингиз и лопнул, как насосавшийся клоп, но тот в яму не полез, остался охранять вход.
Тишину нарушал только перестук падавших с потолка капель, казавшийся в подземелье очень громким.
Старый бункер собрал с них дань кровью и потом — дорога была тяжелой и временами по колено в воде — но не дал почти ничего взамен.
В затопленных выработках, бывших когда-то хранилищами — циклопических подземных ангарах — они нашли только кучу ржавого железа и трухи. Время и вода сделали свое дело.
Огромные проржавевшие самосвалы и сейчас стояли тут. И зерноуборочные комбайны, и техника с ковшами и ножами, назначение которой Окурок даже не представлял. И целый ангар боевых машин, строгие очертания которых он умел отличать. Все это стояло, скрытое до середины бортов водой, имевшей слабый, но устойчивый фон.
Если что-то и можно было найти здесь, этого добра хватало и наверху, на складах, в контейнерах и вагонах. В таком же ржавом состоянии. И без такого фона.
— Будь это место ближе к нашей Калачевке, можно было бы организовать вывоз запасных частей, — размышлял вслух Мустафа, когда они шли от ангара к ангару. — Но эту дрянь еще надо будет дезактивировать. Это нереально. А бомбу тут можно искать месяц… И не найти. Я уверен, что оружие такого типа, если оно тут было — вывели из строя. Ты видел потеки на стенах? А следы гари на обшивке? А погнутые дверцы, ворота?
Окурок кивнул, хотя не понял, какую он имеет в виду бонбу. Действительно, в этом подземелье как будто что-то серьезное бабахнуло. Они находили обугленные кости. А жилой блок вообще выглядел так, будто там война была — дыры в стенах и баррикады из мебели. И всюду трупы. Вернее, скелеты и ссохшиеся мумии, по-прежнему сжимающие автоматы и пистолеты.
— Мы никогда не узнаем, кто и с кем тут поссорился. Одно вижу, тут взорвался боеприпас объемного взрыва, — продолжал дед свою лекцию. — Либо тактический ядерный. Ты удивляешься, откуда я секу в таких вещах? Спецназ министерства обороны республики Узбекистан. А ты думал, я овец пас, прежде чем поехал воевать против неверных? Молодежь, молодежь… Да, придется кому-то сообщить Его Превосходительству дурную весть. Правда, он любит вешать гонцов, приносящих дурные вести. Но эту новость ему сообщит наш друг Генерал. Его он вряд ли тронет.
Отряд миновал последний ангар. Они шли по поперечному тоннелю (Мустафа называл его штреком), где на полу были проложены рельсы. Тут было довольно сухо, и затхлый запах не так шибал в нос.
— Тут уже побывали до нас, и не один раз, — старик указал пальцем им под ноги.
И точно: на гладком полу в этом широком тоннеле, пересекавшем все остальные, они увидели следы от шин. Комки грязи налипли на него уже не от сапог, а от колес. Кто-то был здесь не так давно.
По следам они и выбрались наружу. Тоннель вывел их к воротам, которые вели на поверхность, как потом оказалось, на другом склоне горы, в четырех-пяти километрах от депо.
Створки были распахнуты. За ними был солнечный день, качались под слабым ветром степные травы. После вонючего подземелья бойцы с радостью снимали маски. Шедший впереди Окурок разглядел среди травы наполовину заросшую колею. Видать, многие вещи из горы были вывезены этой дорогой.
Чтобы хоть как-то оправдать потраченное время, можно было вернуться назад и покопаться в рухляди в этих ангарах. Одними «калашами» там можно было набить несколько «Уралов». Правда, от ржавчины и грязи придется основательно чистить. Но стоило ли ехать так далеко ради вещей, которые можно было найти гораздо ближе к Калачевке?
— В другой раз. Сначала надо навестить Белорецк, который эти дикари теперь называют Ёбург, — произнес в ответ на это Мустафа, садясь в командирский УАЗ. — Может, некоторые вещи из чрева горы найдутся там. Кое-какие аппараты. По мне, они важнее для нашего Государства, чем бомба… В любом случае надо дать им урок. И не просто урок, а урочище.
«Да что за бомбу он имеет в виду?» — Окурок хотел было переспросить, но старик уже убежал прочь, выкрикивая команды.
Они грузились на бронеавтомобили, чтоб ехать на соединение с группой Генерала, ожидавшей их около депо, когда Мустафа Ильясович усмехнулся.
— А мы ничего не забыли?
— Чингиз все еще торчит на горе, — мрачно бросил Окурок. — С рабами. По мне, пусть там и остается.
Ответом был дружный одобрительный хохот. Видать, этого хряка даже свои не любили.
Сам Дмитрий не простил ему того, что произошло с матерью. Но, увы, пришлось связаться с ним по рации, которую нес при себе один из бойцов с «Черепа», и подобрать его.
— А пленники где? Отпустил, что ли? — спросил Окурок Чингиза, когда тот подошел к машине один.
— Скажешь тоже, — бугай брезгливо покосился на свои сапоги, забрызганные кровью. — Они слишком много знали.

Белорецк, также известный как Новый Ёбург, встретил их не цветами, а приготовлениями к осаде. Уже на их глазах в город зашел последний караван из четырех разномастных грузовиков. За ними тут же опустили массивный шлагбаум. В бинокль Окурок разглядел, как бетонный блокпост на глазах укрепляли мешками с песком. Повсюду сновали вооруженные люди в зеленом и сером камуфляже, таком же, как у них, ведь кормились они от одного источника.
Здесь не было круговой стены — которая защитила бы только от волков. Не было баррикад из ржавых машин на въездах, от которых тоже толку мало. Зато с двух сторон обитаемую часть города, которая отличалось от заброшенной бликами застекленных окон, целыми крышами и свежей краской домов, огибала река под названием Белая, которую местные звали Агидель — не очень широкая, но под огнем не переплывешь. С севера жилой район прикрывали несколько многоэтажных зданий, мимо которых нападающим тоже идти будет непросто. Совсем голой оставалась восточная сторона, но там наступать пришлось бы по ровному месту, которое, как прикинул Окурок, должно быть заминировано так, что мама не горюй. Большие краснокирпичные коттеджи с краю будет непросто раздолбить без тяжелого вооружения. С холма, куда они поднялись, можно было заметить в том районе какую-то беготню.
Приглядевшись, они увидели, что люди живут еще в одном районе старого Белорецка — над крышами курились дымки. Это был район довоенных лачуг и новых хибар, кое-как сложенных из железнодорожных шпал, крытых рубероидом. Там никакого кипеша не было.
Вечерело, но огни в домах не загорались. Обе половины города затаились в мрачном ожидании.
Это тебе не Муравейник, который Орде удалось взять с налета — когда под видом пастухов, которые привели продавать табун лошадей, воины нохчи проникли в город, а еще триста человек спрятались в кузовах под грудами одежды и меха на продажу. Торгаши, сделавшие свой город проходным двором, жили с уверенностью, что их не тронут — потому что они всем нужны как перевалочный пункт. Но у СЧП были другие планы. Местных мелких феодалов они прижали к ногтю и поставили в общий строй, а сам тот разбойничий Содом на берегу Волги — уничтожили.
«Обмануть врага — не подлость, а доблесть». Генерал говорил, что это пункт воинского устава Орды, хотя сам устав существовал пока только в голове Уполномоченного и на бумагу не переносился.
Но даже здесь на Урале уже, видимо, знали, что из себя представляют «сахалинцы». На «стрелку» к старому заводу, отделенному от города рекой, куда Генерал Петраков позвал местных шишек «обсудить вопрос миром», никто даже не приехал.
Тут их уже ждали. Значит, бой будет серьезный. Как только ордынцы это поняли, началась подготовка к атаке.
— Нечего лабутены разводить! — прохрипела рация голосом Генерала. — «Цербер» будет на месте часов через шесть. «Казбек» тоже на пути сюда. Но мы начнем сейчас. Чем дольше ждем, тем скорее к местным кореша подойдут.
— Калачевцы, че стоите? — это уже начал командовать Марат. — Марш на позицию и выполняйте задачи!
Задачу Окурку уже объяснили. Отрезать северную дорогу в обе стороны. И, если прикажут, по сигналу переть в общую атаку, прямо на юг. Вот такие задачки. Карты ему не дали, лишней не нашлось.
Церберы — это «бешеные», вспомнил Дмитрий, выпрыгивая из кузова первым; автомат уже был при нем. Еще говорят, они получили пополнение какими-то мордовцами и там теперь почти тысяча человек! Видать, летят по трассе на всех парах. Но если командиром у них все еще Рыжий, то чудес от них ждать не стоило. Штурмовать город — это тебе не старателей грабить.
— Черт с вами, — проворчал Дмитрий так, чтоб никто не слышал. — Ввяжемся в бой, а там видно будет.
Он отвечал только за свою «омерзительную двадцатку» (трое примкнули к ним позже, и их стало ровно два десятка, считая самого Окурка). Нигматуллин поставил их на правый фланг и приказал вперед не идти, а удерживать мост из бревен, возвышавшийся над грязной водой на старых бетонных сваях. Чтоб никто не прорвался ни оттуда, ни туда.
Действуя чисто по природной смекалке, Окурок расставил своих людей полукругом так, чтоб со стороны моста их было не видать, а они держали под обстрелом его весь, особенно Семен и Леха-большой, у которых были ручные пулеметы. Комар залез на второй этаж двухэтажки и там затихарился. Снайпер также должен был следить за тылом. Хотя прорыва сзади они особо не ждали.
Когда утром Димон услышал, что им дадут рации, он представил себе штуку вроде той, которая была у Марата, а еще раньше — у Шонхора. Но это оказались древние мобилы «Nokia», которые какой-то рукастый технарь превратил в радио. Зато такие получили все, начиная от сержантов — целая куча телефонов была у Мустафы в мешке. Добивала связь на три километра на ровном месте, если не соврали. Частота уже была настроена, и кнопки работали всего две. Даже дурак разберется.
Хорошо, хоть патронов не забыли добавить и гранаты выдали.
Не прошло и десяти минут, как на левом фланге началась стрельба. Стрекотали автоматы, тяжело громыхали пулеметы ган-траков. Трассирующие пули то и дело перечеркивали небо.
В первый час ночи бой начался.
— Сидим тихо, — шепнул Окурок. — Нас это не касается, пока не скажут.
Судя по базарам на общей частоте, отряд «Череп» пошел в наступление и без боя занял деревянную часть города. Жители успели сбежать в лес, их особо пока никто и не ловил.
Двинувшись дальше, бойцы Нигматуллина с восточной стороны подошли к «чистой» половине Ёбурга. И начала стрелять по городу 122-миллиметровая пушка, которую отбуксировали сюда из самой Калачевки. Ее выстрелы ни с чем нельзя было перепутать. Тут же в городе один за другим раздалось несколько взрывов. О том, где стоит пушка, открытым текстом кто-то радостно объявил по рации.
«А если они все слушают?» — подумал Окурок. Но это было не его ума дело.
«Старший знает лучше тебя». Еще одно из правил, которое могло бы быть в законах орды.
Прошел час, но стороны оставались на тех же местах. Видимо, утром возьмутся за них всерьез. Лезть в темноте в лабиринт чужого города дураков мало. Сунулись сначала, но огребли и откатились назад. Враг не преследовал.
Окурок пожалел, что бинокль обычный, без прибора ночного видения. Он заметил, что там, где стояли кирпичные здания, что-то горит. В темноте сверкали вспышки — в городе стреляли из окон.
По рации кто-то, матерясь, сообщил, что у них двоих убили.
На время стало почти тихо. С той стороны постреливали, но очень вяло. А своей артиллерии у них, кажись, не было. Пушка выстрелила еще раза четыре, в городе загорелось еще какое-то здание.
Окурок подумал, что смысл этой стрельбы может быть только в том, чтоб морально подавить защитников. Или заставить их выйти из города на прорыв, а уже там окружить.
Вот только кто кого окружит? Генерал говорил, что ополчение, которое мог выставить Ёбург — около тысячи человек. Это было странновато: в городе на вид проживало тысяч десять. Мустафа говорил, что от орды здесь жил раньше а҅гент  (ударение Окурок ставил на первый слог), а сейчас к ним пришло человек пять перебежчиков. Все они были из пролетариев. Это их так местное городское начальство называло, тех, у кого ничего своего нет. И было их таких больше половины города. Окурок подумал, что слово это образовалось оттого, что они всегда пролетают  при дележке ценностей. Им не позволяли селиться в «чистой» части города и использовали как рабсилу на самых тяжелых работах.
Они местных боссов ненавидят до зубовного скрежета. И те им оружья не дадут, потому что боятся больше, чем пришельцев.
Но даже полноправных людей в Ёбурге больше, чем бойцов у Марата. Даже если откинуть женщин, детей и стариков. А значит, контратака их в клочки порвет.
«Генерал и Марат надеются, что те будут сидеть на жопе ровно».
Так и случилось. Остаток вечера и полночи прошли относительно спокойно за вялыми перестрелками. А под утро Комар засемафорил рукой из окна, показывая, что кто-то едет с тыла и быстро приближается. Вся группа тут же развернулась в другую сторону. И почти в тот же момент по ним со стороны дороги начали стрелять. Все прижались к земле, и в свой бинокль Окурок разглядел идущие на полной скорости по шоссе пикапы.
Они строчили из пулеметов по окнам и по жухлой «зеленке» прямо на ходу, не сбавляя скорости. Передняя машина — грузовик с бульдозерным отвалом — столкнул с дороги ржавую перевернутую «Оку».
Надо было отдавать пулеметчикам команду стрелять ему по кабине.
Но чутье заставило Окурка повременить. И действительно. Через секунду он разглядел флаг с оскаленной пастью, мелькнувший в свете прожектора. Колонна шла в бой при полной иллюминации и плотной кучей.
Пальба продолжалась. Никто не погиб только потому, что стреляли очень высоко, по окнам вторых этажей.
— Вы, на машинах! Уроды, не стреляйте! Тут свои! — заорал он в телефон, одновременно жестом останавливая Леху-старшего и Семена. — Свои!! С Волги!
Но у союзников таких телефонов, похоже, не было. И только чудом бойцы успели нырнуть в траншею — вырытую еще до войны коммунарными службами.
Стрельба прекратилась. Машины остановились в каких-то тридцати метрах от укрытой группы. Окурок чуть приподнял голову. Дверца второй головной — инкассаторского броневика со сварной башней из стальных листов — хлопнула, и оттуда выпрыгнуло несколько человек, один из которых был в высоких зашнурованных ботинках и кожаной куртке, поверх которой была надета армейская разгрузка.
— Вы, дебилы, какого хера?! — заорал, срывая голос Димон. — Мы калачевцы! Вы нас чуть не положили!
Окурок вышел им навстречу, подняв руку.
— А вы тут, мля, как оказались? — увидев его, Рыжий зло сплюнул и хотел сказать что-то еще, но в этот момент большая черная рация, которую он держал в руке, заматерилась голосом Генерала, и атаман «бешеных» узнал много о себе и о своей матери.
Колонна вытянулась длинной змеей по шоссе. Из остальных грузовиков как горох посыпалась пехота «бешеных» в своих бурых телячьих куртках, разбавленная худыми кривоногими мужиками в сером, стриженными под ноль. Автоматы были наставлены на Окурка.
Наверно, перепутали дорогу и подъехали к городу по северной трассе, а не там, где было сказано. А радио забыли включить. Для таких обезьян это слишком сложный прибор.
Рыжий с хмурым лицом засунул рацию в свою разгрузку и качнулся всем корпусом в сторону Окурка, ставшего свидетелем его позора.
— А тебя, «сосед», это не касается, — бросил он. — Радуйся, что мы вас колесами не раскатали.
Он повернулся к своим, застывшим нестройной толпой между огромными «дредноутами», стволы пулеметов которых были нацелены на другой берег реки.
— Всё, пацаны. Харэ сиси мять! Впендюрим им! Когда порвем этих лохов, город ваш на целый день. Я сказал!
В ответ над толпой пронесся многоголосый крик «ура». Двое или трое «бешеных» пальнули в воздух, остальные просто потрясали кулаками или «калашами» над головой. Мордовцы — а эти бритые невысокие мужики явно были ими — держали себя сдержаннее, но и у них в глазах была радость, а ноздри раздувались в предвкушении большой драки.
— А вы, салаги деревенские, стойте здесь дальше, — командир «Цербера» сплюнул, явно провоцируя. — Нам больше достанется.
Но Окурок уже не смотрел на него. Он глядел на противоположный берег, где разгорались какие-то огни.
Он уже занес ногу, чтоб идти к своим бойцам, которые так и не покинули укрытий (и правильно сделали — он приказа еще не давал), когда на том берегу заговорили сразу несколько пулеметов. Да так заговорили, что заставили трещавшие автоматы замолчать.
— Что за херня?.. — непонимающе уставился на него Рыжий.
А случилось вот что. Судя по воплям в рации, отряд «Череп» наконец-то раздразнил гусей и получил ответку. Через пару минут уже было ясно, что он несет серьезные потери от огня крупнокалиберного оружия и отступает к холмам под ударами ополчения Нового Ёбурга. У тех даже какой-то броневик нашелся, и вместе с пехотой, подобравшейся под прикрытием темноты поближе, они брали бойцов СЧП в клещи, прижимая к реке. Видимо, такой прыти от них Генерал и Марат не ждали.
Через пять минут один из ган-траков запылал, подбитый чем-то типа «Мухи». Из этих «тубусов» был исправен один из четырех, но все же они иногда стреляли. Люди внутри горели заживо, не переставая кричать, пока рация не отключилась. Одновременно вспыхнули и несколько домов в бедняцкой части города. Горели вместе с теми бойцами, кто успел туда забежать.
— Всем! Всем! Сигнал красный. Повторяю… красный! — прогромыхал в мобильнике голос Генерала.
«Общая атака».
Тут же раздался голос Нигматуллина, чуть искаженный помехами. Его тон не выдавал его состояние — старый татарский вояка был не из тех, кого за уши к забору гвоздями прибьешь — но можно было понять, что приходится ему несладко. Он по очереди отдавал команды отделениям: «Первый, куда вы высунулись?.. Выравнивайтесь! Третий, е…ите их, черти! Подбейте этого козла!»
— Вперед! На ту сторону! — крикнул Рыжий, выстрелив в воздух из своего пистолета. — За каждую башку плачу жратвой.
Окурок уже слышал о том, что в некоторых отрядах такое практикуют, но думал, что это шутка. Выходит, нет.
— Не надо ехать по этому мосту, — предостерегающе помотал головой Окурок. — Там в трех километрах есть другой, капитальный.
— Это почему? — Рыжий садился в инкассаторский броневик, на котором еще виднелась эмблема в виде крылатого сфинкса. — Там же наши ту сторону держат? Ты офонарел? Это отличный мост. Он танк выдержит. Так и скажи, что зассал.
Бойцы из «Цербера» угодливо захохотали шутке своего командира.
— Он слишком узкий, — Дмитрий решил последний раз ответить ему спокойно. — Наших там уже нет, они вдоль берега отходят, сейчас там ничейная земля, где всё простреливается. А вас всех сожгут, если накроют на нем.
Для себя решил, что если этот гандон оскорбит его еще раз, то он пристрелит его на месте как собаку.
Выяснять отношения было некогда. И пусть бы подыхал вместе со своими уродами. Но для общего дела этого допустить было нельзя. А чутье, интуиция просто кричала криком, что ехать нельзя.
— Да пошел ты… — Рыжий хищно оскалился и запрыгнул в кабину. — Мы пошли за победой! А вы давайте последними.
Под прикрытием бронеавтомобилей спешенные бойцы «Цербера» двинулись через мост на другой берег Белой. Хорошо хоть ума хватило притушить огни.
Они преодолели его почти весь, и Окурок подумал было, что ошибся, показав себя паникером, когда внезапно громыхнуло так, что заложило уши.
Взметнулся столб воды, полетели в воздух обломки бревен и горящие части машин, через секунду все это посыпалось дождем, с плеском падая в реку. В отблесках пламени от горящего бензина Окурок разглядел там, где ехали первые две машины, вместо пролета моста только черную вспененную воду, в которой плавали какие-то части, а может, тела людей. Даже в воде что-то еще продолжало гореть, пока не потухло.
Фугас! Радиоуправляемый. В Орде умельцы тоже делали такие буквально из говна — из пульта для детского вертолетика и старого снаряда. Там, где надо было устроить сюрприз на пути едущих по дороге врагов — ничего лучше не было.
Остальные машины, беспомощно замерли. И теперь задом пытались выехать обратно, рискуя подавить свою же пехоту. И если их пулеметы били почти вслепую, то с берега по ним вели огонь прицельно. Кто-то с воем прыгал в воду. Кто-то пытался отстреливаться. Но уже было ясно, что атака захлебнулась. И отступление стало беспорядочным.
— Упырь! — по приметной кепке Окурок опознал в бегущем мимо силуэте знакомого. — Петька, мать твою!
— Димон, ты? Как хотишь, а я сваливаю. Тут дело швах.
— Шлюха трусливая! — Окурок встряхнул его так, что клацнули зубы. — Наши там, как мухи, а ты!..
— И пусть мрут, — отмахнулся Петька, вырываясь так, что затрещал рукав. — В гробу я видал…
— Дебил! — Окурок с размаху отвесил ему леща здоровой рукой. — Тебя Уполномоченный на столбе повесит! Собакам скормит! Он из-под земли предателей находит.
Неожиданно это подействовало. Упырь замер и прекратил вырываться. В глазах его появилось осмысленное выражение.
— Ну и че предлагаешь? — выдавил он из себя, продолжая с ужасом глядеть на хлопающие на том берегу разрывы.
— Ты же теперь старший, раз Рыжий кончился? Давай людей остановим и порядок наведем.
— Хер с тобой. Давай. Кажись, ты прав. Виктор по головке не погладит… Везде найдет. Только я… это. Не шибко умею командовать-то, — развел руками Упырь.
— А тебе и не надо. Я буду. Короче, ты временный командир «Цербера», а я твой зам. Кто у вас за связь отвечает?
— Компот. Он в тачке с Рыжим ехал. Рыб кормит…
— Ну значит, будешь ты. Бери базовую трубу и оповещай — отходим вон к той фабрике! Там перестроимся, отдышимся. А я выведу это стадо с моста, пока там живые есть.
Не то чтобы Окурку было до идей, о которых говорил Мустафа Ильясович. О чудо-городе Бога на берегу южного моря, у которого будет свой флот, атомная бомба для врагов и атомная станция для своих. Просто не хотелось становиться бродягой опять, после того, как почувствовал себя человеком.

«Череп» не полег в полном составе, как боялся Окурок, но потерял этой ночью семьдесят человек — столько людей Марат не терял уже много месяцев.
«Церберов» погибло сто двадцать с лишним — точное число своих бойцов идиот Рыжий даже не удосужился записать. Пушка трижды за час переходила из рук в руки, но враги не вывели ее из строя, не подорвали — до последнего надеялись удержать.
Поэтому, когда ее удалось отбить, она продолжила свою работу, но уже стоя на безопасном расстоянии на господствующей высоте. Белорецк ведь весь окружен горами. Всему им приходилось учиться не по книгам, а по своей шкуре. Ведь никто из них, кроме старого Мустафы, настоящей армии в глаза не видел.
Когда первоначальный бардак рассосался, штурм пошел дальше по всем правилам. Обстреляли — навалились — отгрызли еще кусочек в пол-улицы — закрепились там.
И через три дня ёбуржцы выкинули белый флаг, который Окурок, возглавлявший штурмовую группу, первым увидел в свой бинокль.
А Окурок… его по итогам той ночи произвели в атаманы. И хоть он и не дотягивал до уровня Нигматуллина, который со своими «черепами» был главным героем первой битвы, устояв под ударами и даже загнав врагов обратно под защиту их кирпичных домов, зато его заслугой было сохранение почти в целости подразделения, которое уже собиралось разбегаться.
Нескольких паникеров догнали, поймали, и Генерал показательно повесил их на фонарях на стальных тросах. Теперь их трупы были пищей для ворон и хорошим уроком тем, кто хотел служить Орде только в радости, но не разделять с ней беды.
Утром четвертого дня на завод, где когда-то давно плавили металл, приехала делегация уральцев. Теперь у них поубавилось гонора.

— Все имущество бывших государственных органов, армии и полиции принадлежит Сахалинскому Чрезвычайному Правительству как законному правопреемнику. Все имущество, найденное на складах длительного хранения и в убежищах, подлежит передаче СЧП… — зачитывал Генерал требования. — А также все имущество, которое СЧП потребует в качестве компенсации своих расходов и потерь.
Бледный посланник Нового Ёбурга, пожилой мужик в кожаной куртке и кепке из меха зверя нерпы, только кивал и подписывал все, что скажут, гелиевой ручкой.
После того, как на его глазах казнили нескольких пленных, которых обещали ему отдать, а потом выдали их трупы без верхней части, он боялся сказать хоть слово.
Головы отдали отдельно в целлофановом мешке. Сами тела были истерзаны — припомнили «бешеные» уральцам их фугас под мостом. Под вторым, довоенным, оказалась вторая мина, которую благодаря чутью Окурка и опыту Мустафы нашли и обезвредили утром, с первыми лучами солнца, перерезав проводки.
Всё чин-чинарем, как раньше — Генерал даже договор потребовал оформить на бумаге. Чтоб отныне и навсегда этот городишко был вассалом могучей орды. Бланки с пропечатанным гербом он в своем портфеле не зря носил.
Старые бойцы, конечно, ворчали: «Эти суки столько народу наших угробили, а мы их простили. Мы и за меньшее города под нож пускали!» Но Генерал разъяснил им, что это временно. И обусловлено потребностью. А когда потребность пропадет, можно про закорючку на бумаге забыть.
Армия остановилась на постой в захваченном городе. Конечно, им были тут не так рады, как на Волге и в Татарии. Но и они платили тем же. Трофейные команды шерстили Новый Ёбург днем и ночью. Вначале реквизировали все, что нужно было для общака. Потом начали брать для себя. Город перетрясли и выбили, как старый ковер. Брали и женщин — от пятнадцати и примерно до сорока. Младше Генерал не разрешал. Говорил, солдат ребенка обижать не должен.
Брали не насовсем, а на раз. В дома не ломились, но тех бабенок, у кого хватало ума показываться на улицах, вечерами хватали. Сами напросились. Это было, говорил Генерал, священное право завоевателя, которое стояло твердо еще с тех времен, когда царства рассыпались в прах под копытами лошадей сородичей Марата Нигматуллина. И еще раньше — под ударами конницы других племен, чьи имена помнили только старые хроники — печенегов, половцев, гуннов. И что плохого, если женщина побежденных родит от сильного, от того, что с оружием в руках проложил путь к ее ложу? Много племен, говорил Генерал, именно от такого семени и выросли.
Мужиков, кто пробовал возмущаться, расстреляли как «диверсантов». Но таких была всего пара человек. Остальные молчали.
Зато неожиданно они получили пополнение из местных добровольцев. Особенно много рекрутов было из пролов, как тут звали обездоленных жителей деревянной половины, которых здешние хозяева не считали за людей. Они помогут следить за тем, чтоб городские авторитеты не шалили, когда основные силы Орды уйдут.
«Пока вы будете фуражирами и подсобными рабочими. Кто хорошо себя проявит — может стать воином», — объявил добровольцам Марат. А Мустафа придирчиво осмотрел их и выбраковал слабых и больных. Такого добра везде можно найти, да только оно не нужно.
«А кто будет нехорошие речи говорить, тому сразу секир-башка», — наставлял остающихся Генерал. Выделять для гарнизона своих людей он не стал, и Окурок понял, что сюда они могут больше не вернуться.
Всех новичков, которых все-таки взяли с собой, перепоручили ему. Командиром «Цербера» — вместо отправившегося на дно Рыжего — Дмитрия не поставили (но и Петьку-Упыря тоже — им стал звероподобный мужик по кличке Копатыч), но доблесть отметили. Теперь он был у Марата на очень хорошем счету, первый ротный командир, как тот сам сказал. Да и Генерал его заметил.
Вечером второго дня новой для Ёбурга эры командиры Орды сидели в бывшем особняке городского совета. Трещали дрова в камине, за окном стучал дождь. Где-то на улице горланили песню под гитару солдаты.
— Мустафа, дружище, тут нет не только бомбы. Нет почти ничего, что мы искали, — вздохнул Генерал, закончив читать опись вещей, изъятых в казну СЧП. — Уральцы на допросе сказали, что когда они… вернее, еще их отцы добрались до Горы, там уже кто-то побывал. И всё лучшее захапали до них. Я имею в виду аппараты, которые хотел получить наш повелитель и благодаритель… если уж бомбу мы ему не привезем. Ты ломал им пальцы?
— Я делал еще многое другое, — ответил Мустафа-хаджи. — Это не вранье. Они ничего не прячут. У них действительно этих станков нет.
В Ёбурге среди трофеев нашелся только один специальный аппарат для переработки вторсырья. Горожане на него чуть ли не молились. Он работал без наладки уже пятьдесят лет, а они даже кожуха с него не снимали и болтов не откручивали.
Это было очень любопытное устройство. Окурок его не разбирал (кто б ему позволил?), но из краткого осмотра понял, что эта штука плавила бросовый металл и отливала готовые изделия: гвозди, болты, шурупы. Качества они были довольно поганого, но служили. Даже пистолет можно было при желании из частей собрать. Энергию эта хреновина черпала от солнечной батареи, которая разматывалась как рулон и стелилась как пленка на землю или на крышу. К самому устройство она крепилась гибким шнуром. Ни шнур, ни солнечную панель не получалось поцарапать даже ножом. То есть предки, которые эти вещи соорудили, сделали их именно для потомков-дебилов, смекнул Окурок.
Как говорил после знакомства с бумагами старый узбек: довоенное жулье, которое в Ямантау думало отсидеться — были не дураки. Кто угодно, но не олени. Они перед самым концом через подставные фирмы заказали в разных заморских странах — в Италии, в Израиле, даже в Японии — оборудование, главным требованием к которому была автономность, долговечность и возможность использования материалов из вторсырья. Эти вещи создавались в очень ограниченном количестве или вообще в единственном экземпляре. И стоили сумасшедше дорого. Но те умники с расходами не считались, ведь на кону было их будущее. А самые умные даже о своих детях-наследниках и внуках думали.
Еще в городе был чудо-автоклав. Пленные рассказали, что из простых покрышек, которых везде миллионы, он производил солярку методом пиролиза. Но он уже лет десять как не фунциклировал. Еще раньше была штука, похожая на три-дэ принтер, о которых мама Окурку рассказывала, но ее горожане продали каким-то соседям. Она делала любую мелкую пластмассовую хрень из другой хрени — плавила внутри почти любой пластик до пастообразного состояния и выдавливала уже нужной формы. Хоть игрушку, хоть полезную вещь. «Баловство», — сказал Генерал, имея в виду последний аппарат. Но Мустафа неожиданно возразил, мол, наоборот, крайне нужная вещь. Можно не только игрушки, но и части войсковой амуниции выплавлять.
Вот какие были у древних технологии. Уральцы божились, что, судя по бумагам, этих вещей должно было быть больше. Но остальные увезли те, кто обчистил гору еще раньше. А ведь там должны были быть и солнечные генераторы, и ветряки, и установки для производства антибиотиков и даже витаминов, и машины, которые гнали биотопливо буквально из говна.
Вот без этого домой точно лучше было не возвращаться. И тогда благодаритель может простить им бомбу.
Окурок уже совсем приуныл. Лезть к Свинскому камню, да и к другим известным убежищам ему не хотелось. Окурок догадывался, что в них уже нечего ловить, но не был уверен, что его не заставят все там обшаривать по второму кругу. Еще одного Ямантау ему видеть не хотелось.
Вот такие мысли гуляли у него в голове, как пьяный в поле, когда к нему подошел Петраков.
— Пошли, Димон, покажу тебе кое-что, — сказал Генерал.
Во дворе особняка, который они звали «комендатурой», стоял потрепанный «Урал» с кунгом. Над грузовиком возвышалась высокая мачта. Антенна, как понял Окурок. Рядом вовсю работал маленький бензиновый генератор — почти без вони и шума.
— Наш походный радиоузел, — Генерал кивнул часовому в камуфляже и постучал в дверцу троекратным стуком. Дверца распахнулась. Генерал вспрыгнул на подножку и сделал приглашающий жест.
Внутри не было ничего интересного — какие-то приборы, лампочки. Голые стены, на одной таблицы и схемы. Но понять из них можно было только карту региона. Хоть и не такая она большая, как в машине Виктора, зато утыкана булавками и вся исписана карандашом.
Здесь стоял густой запах табачного дыма и цикория, который Окурку был знаком, потому что все детство они его пили.
Сутулый мужчина в дырявой, будто простреленной тельняшке снял наушники. На столе, за которым он сидел, лежал недоеденный шмат пирога и стояла грязная кружка. На втором стуле висел китель с нарисованными погонами и кобура. Увидев командира, мужик не вытянулся по стойке смирной, но просто привстал со стула, кивнув.
«Интересно, как вскочил бы он, если бы это был не Петраков, а Виктор?» — Окурок уже начал кое-что понимать в ордынской жизни.
— Борис Акопян, наш электронщик и радиоразведчик. Его Превосходительство прислал к нам на подкрепление.
«Этот-то сморчок небритый… подкрепление?» — скептически подумал Окурок. — «Странно, что его по дороге не убили. Хотя, наверно, Благодаритель дал ему конвой».
— Он будет сканировать эфир. И наверняка мы найдем в этом регионе что-нибудь… Должны найти! Сам понимаешь, что тесноты в эфире нынче нет… Но иногда ловим интересное. Волны имеют свойство отражаться от ионосферы. И облетать весь земной шарик. Вплоть до Новой Зеландии ловим. Хотя что они там по-ихнему базарят — не бельмеса не понятно. С листа еще могу пару строк перевести, а на слух — нет. Одну фразу «Нью Зиланд» и понял, а дальше не понятно, то ли у них крокодилы не ловятся, то ли кенгуру не доятся, — Генерал хохотнул. — Один раз поймали еще какую-то радиостанцию из дальней дали. Вообще непонятно, что за язык. Лопочут будто птички чирикают, — Генерал тяжело опустился на табурет. — Но это так, лирика… Тем более мы им в ответ ничего отправить не могем, даже если бы язык знали. А вот здесь кое-что поинтереснее… Борис, вруби машину!
Мужчина в полосатой майке щелкнул тумблером, и включился магнитофон, который наверно стал старинным задолго до Войны. «Похоже, еще ламповый, — подумал Димон. — Мама говорила, что у таких самый душевный звук, а у цифровых он, мол, холодный и неживой». А еще лампы проще пережили вспышку — не то что микросхемы, многие из которых погорели.
Закрутились катушки, и сквозь жуткие помехи из динамиков до них донеся чуть искаженный голос.
«Это… …край… …инск. …отовы … …честву… …кто выжил…»
— Ну и бараны, товарищ генерал, — глумливо усмехнулся радист. — Вчера в семь вечера записалось. Даже не прячутся. Передачи идут часто. Я сделаю нормальную запись и определю координаты.
— А просто они смелые. Видимо, у них есть своя армия и они считают, что в безопасности. Но мы и не такие орешки разгрызали. Хотя прежде чем лезть буром, попробуем взять их умом. Ведь на каждый гайку с резьбой есть свой болт с винтом, — Генерал хлопнул электронщика по плечу. — Боря, пошли наш ответ. Обычный. Забросим, так сказать, удочку.
— Сидите тихо, я включаю передатчик, — буркнул Борис и почесал щетинистый подбородок.
Радист сменил катушку на магнитофоне, щелкнул тумблером. Потом переткнул какой-то штекер на панели и нажал на пару кнопок.
«Дорогие сограждане! Жители России! Обитатели планеты Земля! — зазвучало из динамика, голос был немолодой и отличался идеальным произношением. — Мы знаем, что мы уцелели не одни в этой страшной бойне, и мы ищем вас! Не отчаивайтесь! Россия не погибла! Мы ее преемники, и мы ее возродим. Мы — это Сахалинское Чрезвычайное Правительство, сокращенно СЧП. Сообщите нам свои координаты — широту и долготу, либо название населенного пункта для привязки, и мы обязательно найдем вас! Мы поможем вам решить гуманитарные и технические проблемы, обеспечим защиту и наладим культурный обмен. В этот тяжелый час мы должны быть вместе! Силы вам, стойкости и мужества. Мы выстоим и победим!»
Тумблер щелкнул еще раз. Запись ушла в эфир.
— Пускай ее каждые двадцать минут в течение суток! Кто-нибудь да клюнет. Лох не мамонт, он не вымрет, — Генерал кивнул радисту, и они с Окурком вышли из прокуренного душного салона, где у Димона уже начали слезиться глаза от едкого махорочного дыма. — Текст нам один старпер написал. Хорошо базлал. Профессор не то консерватории, не то обсерватории. Гораздо умнее меня был, — объяснил Генерал. — Мы его какое-то время возили с собой, кормили со своего стола, хоть и в клетке держали, чтоб лыжи не навострил. Он, значит, учил меня и Главного хорошим манерам и этикету. Жаль, помёр, чудило от бронхита. Но слова его живы и продолжают служить благому делу. А вот теперь нам остается только ждать. И добыча сама к нам выйдет. Интуиция, понимаешь ли.
— И часто вы получаете ответы? — спросил Окурок, дивясь на инженерный гений того, кто заставлял эту машинерию до сих пор работать.
— Не очень. Это как с рыбалкой — день летный и день пролетный. А когда приходит звоночек, мы собираемся и идем в гости. Конечно, если расстояние позволяет. В Марьян-Нар или на Колыму с Чукоткой не поехали бы. Лучше уж они к нам, ха-ха. Но в этих краях, на Урале, мы удочек еще не забрасывали. А значит, тут могут водиться непуганые бараны. И их можно будет очень хорошо постричь.

Часть 2. На краю ойкумены

Ибо мы как срубленные деревья зимой. Кажется, что они просто скатились на снег, слегка толкнуть — и можно сдвинуть их с места. Нет, сдвинуть их нельзя — они крепко примерзли к земле. Но, поди ж ты, и это только кажется.
Франц Кафка, «Деревья»

Интермедия 2. Конец «Истории»

В ночь перед отъездом старый Александр Данилов снова перечитывал свой труд.
Но что-то не шло, буквы плясали перед глазами. Он то и дело отрывался от чтения. Иногда начинал ходить из угла в угол, словно искал что-то потерянное. А иногда в сотый раз садился перебирать пожитки, уже сложенные в баулы, узлы, мешки и рюкзаки, перекладывая вещи своего гардероба и предметы: полезные или дорогие сердцу. Кое-какие Александр скрепя это самое сердце решил оставить на поживу энтропии. Другие вынул из шкафов и добавил к своей поклаже. Все-таки не на себе придется везти, а на колесах. В случае их семьи — даже с мотором. Вот они — плюсы привилегированного положения отца вождя.
«Можно даже написать через черточку, по аналогии с королевой-матерью. Почетный титул, не дающий власти, зато приятный».
Александр старался действовать тихо, несмотря на закрытую дверь кабинета.
Его домашние, делившие с ним кров и пищу в таком составе уже довольно много лет, спали. Его любимая больная жена, прожившая с ним всю жизнь. И его старший сын, тоже больной, но от рождения — некоторым Война оставила отметины на лице или на теле, а ему она наложила печать на разум. Он пропал бы без присмотра и ухода.
Его младший сын Андрей тоже жил здесь. Раньше он проживал со своей семьей отдельно, хоть и в двух шагах от них — в самом большом доме, как и подобает правителю маленького царства. Но с тех пор случилось много всего — Алиса, теперь уже бабушка Алиса — заболела и уже не могла ни следить за хозяйством, ни ухаживать за старшим сыном, которого, несмотря на возраст, чаще всего звали просто Гошей.
Андрей же сначала овдовел (его первая супруга Наталья нравилась даже придирчивой бабушке Алисе, а той было очень трудно угодить). Но болезнь, часто навещавшая их, была неумолима… она «сгорела», истаяла буквально за две недели. От этого союза родились двое детей, оставшихся сиротами, хоть и неполными: старшая Женечка, которая с самых ранних лет была умной и рассудительной девочкой, и мальчик Саша, в котором Данилов видел что-то от себя.
Потом сын женился во второй раз, а через пять лет разошелся, его бывшая жена уехала жить с двумя детьми, один из которых был их общим, на другой конец улицы. А Женька и Сашка остались с Андреем, который после этого себя официальными узами больше не связывал. И вот два поколения семьи Даниловых решили снова жить вместе. И съехались под крышей «стариковского» дома, как более удобного и приспособленного для жизни.
Большой Дом вождя теперь использовался только для сбора Совета и иных церемониальных дел. А в остальные дни стоял запертый на ключ.
Конечно, Андрей Данилов не был самодержцем. Все вопросы решал сход, неформальный совет самых старших, мудрых и опытных. Но и его слово весило много. А вот он часто прислушивался к мнению отца. Это именно Александр подсказал сыну идею исхода, всеми поддержанную. Она состояла в том, чтобы переселиться на несколько сотен километров южнее, заодно освободившись от тягостной опеки города Заринска, чей новый правитель очень хотел обложить «вассальную» деревню большим продналогом, от которого она раньше была освобождена.
Подсказал, а теперь начал об этом жалеть. И потому что боялся, и потому что больно было рвать все нити. Те, что связывали его с прошлым, со старым миром, где он был молод и полон сил и надежд.
Старик вскочил, словно от удара током.
«Пойти и проститься с городом».
Да, он должен это сделать, потому что, когда все проснутся, будет поздно. Проститься одновременно с двумя этапами жизни. Этапом довоенным, на который пришлось его прекрасное детство, по недомыслию казавшееся ему ужасным, в этом месте, где цвета золы, пепла и копоти были главными красками задолго до ядерных ударов. И послевоенным, когда он пришел сюда после месячного перехода сквозь ледяную стужу — уже на пепелище, к радиоактивной воронке. Двумя этапами разделенными, словно разрубленная пополам картина, огненной диагональю — днем 23-го августа 2019 года.
В первой из этих жизней он был студентом и аспирантом. Во второй оказался бродягой и воином поневоле. Но все это был он. И все это было уже в прошлом, под которым их исход подведет финальную черту.

Картонная обложка от старой энциклопедии, обтянутая плотной тканью. Прошитый черными сапожными нитками и проклеенный пахучим самодельным клеем корешок. Книгу надо обязательно взять с собой. Это его главное сокровище. В ней все размышления и мысли о человеческой истории. О причинах того, что произошло с миром и людьми.
Плотная бумага уже успела пожелтеть. Основная часть труда была напечатана на пишущей машинке. Только первые десять глав он набрал на компьютере и распечатал на принтере, пока те у них еще были. Шрифты тоже отличались — вначале ровные, как из типографии («печать офсетная», так вроде бы это называли когда-то). Потом косые, словно пьяненькие: где-то слишком жирные, с потеками чернил, а где-то наоборот, бледные, плохо различимые. За время работы он сменил два принтера и четыре машинки — найти новую среди антикварного старья иногда было проще, чем ремонтировать. Чего только не найдешь, проверяя давно закрытые предприятия, заброшенные склады и деревни, вымершие еще до ядерной зимы, в мирное время!
Александр Данилов-старший закрыл книгу и сунул ее в свой рюкзак. Встал, расправил плечи, поднял голову, будто стряхнув с себя многолетний груз. Глянул в зеркало — и остался доволен. Жалости его вид больше не вызывал. Теперь можно пойти и взглянуть на то, что осталось от города его детства, в последний раз.
«Отряхнем его прах с наших ног».
Он вышел, в сенях надел калоши и старую куртку, сунул в карман флягу с водой и кусок хлеба. Ничей сон он не потревожил. Осторожно закрыл за собой дверь и на цыпочках прошел мимо окна кухни. На крыльце он взял свою стариковскую палку (жена упорно звала ее «бадашок»). Путь предстоял неблизкий, вдруг устанет спина?
На жухлой траве лежала роса. С неба слегка накрапывало. В будке сонно заворчала Жучка, но, узнав хозяина, шум поднимать не стала. Он кинул ей горбушку хлеба. Ему самому хватит и маленького кусочка, с годами он ел и спал все меньше.
Так и не встретив никого из соседей, Александр миновал околицу и зашагал в сторону темневших вдали многоэтажных домов, где уже пятьдесят лет никто не жил.
Солнце и ветер звали в дорогу. Пока — близкую, а чуть позже — и дальнюю. Почти как раньше. Только теперь он будет не один.

Глава 1. Младший

В эту ночь ему опять снилась зима. Звенящая пустота, окрашенная в десятки оттенков белого и черного, описать которые словами он никогда бы не сумел.
Во сне они с дедом шли по главному проспекту города, где все то ли умерли, то ли вовсе никто никогда не жил. Заледенелые дома были похожи на скалы, а улицы, обрамленные сугробами — на замерзшие реки между ними.
Кем надо быть, чтоб согласиться жить на такой высоте, где впору селиться только птицам, когда над головой такая масса бетона или кирпича? Сам Сашка, которого в семье все называли «Младший» — точно бы чувствовал себя неуютно.
Но это место не нравилось ему по другой причине. Оно было открыто враждебным, чужим и опасным. Был вроде бы день, но даже свет был холодным, будто доходил до земли, проходя через толщу воды.
Они обходили вмерзшие в землю автомобили — маленькие, на четырех человек, всех форм и размеров, и большие грузовые с кузовами разных видов. И те, что еще длиннее — с кучей окон, которые звались автобусами.
В какой-то момент у ног деда возник Арни. Во сне Сашка отметил не то, что собака появилась ниоткуда, а то, что на ней нет ошейника. Пес покружился вокруг них, втягивая носом воздух, и с лаем забегал вдоль ряда машин. Он явно тоже чувствовал себя не в своей тарелке. И так же неожиданно исчез, скрывшись в каком-то дворе или переулке. Его появление и исчезновение не вызвало у Сашки вопросов. Лишь после пробуждения.
Только что кругом не было ни души, и вдруг, как это бывает во сне, Сашка осознал, что они с дедушкой идут не одни. Вокруг было полно людей. Все они двигались в одном направлении. Правда, ни один из них не показался знакомым. Люди проходили мимо — зыбкие, размытые силуэты, похожие на одну шевелящуюся массу, прозрачную как стекло.
Младший сообразил, что никогда в жизни не видел столько людей разом и что у них в деревне не наберется и сотой части, но опять не удивился. Во сне почти невозможно удивиться. Можно испугаться, обрадоваться, даже почувствовать голод или усталость — но не удивление.
Некоторые строения, мимо которых лежал их путь, Сашка узнавал.
Тут был стадион… место, где занимались «спортом». У них вместо этого была работа на свежем воздухе. Был и цирк, где когда-то жили в клетках клоуны с красными носами и жонглеры, подбрасывавшие в воздух всякую всячину, и разные звери… даже огромные слоны размером с сарай и тигры, похожие на огромных кошек, только вместо мышек у них люди. Был и театр — место, где специальные люди-актеры валяли дурака, изображая из себя кого-то другого на потеху зрителям. Был и вокзал. Отсюда уходили поезда — огромные машины, идущие по положенным на землю рельсам. Как и большие здания, рельсы и столбы железных дорог были такими массивными, что проще было поверить, что их проложили сказочные великаны, а не человеческие существа. Но это построили люди. Поезда он любил и много про них читал.
Но больше всего было тут домов, которые назывались жилыми — высоких, поделенных на клетушки-квартиры, в каждой из которых могло проживать по одной семье. От мысли, сколько всего людей вмещал в себя город, у Сашки всегда болела голова.
Внезапно частокол из полуразрушенных зданий расступился, и они оказались на высокой платформе: то ли на мосту, то ли на набережной. Под ногами асфальт сменился бетоном. Перил не было. Почему-то и в голову не пришло, что должны быть перила.
Если бы это было наяву, то его бы обжигал холодный ветер. Во сне заменители чувств тоже были, но настолько слабые, что не отвлекали от открывавшейся глазам картины.
«Вот только глазам ли?» 
Внизу, настолько далеко, что захватывало дух, лежало море. В него впадала, все расширяясь и расходясь в стороны, скованная льдом река. Дальше до самого горизонта не было видно ни одной прорехи во льду. Только черноватая матовая гладь, ровная, как полированный металл.
Стоя на платформе, Младший чувствовал холод и пустоту, исходящую от этого бескрайнего океана. Замерзшая река, и белые утесы, и скованное льдом водное пространство казались еще менее живыми , чем дома-в-девять-этажей, улицы и площади, по которым они прошли. Чем цирки, и театры, и вокзалы. Здесь на краю даже открытое небо было темнее, чем среди опасно кренящихся зданий.
Ближайшее к ним строение находилось в паре метров от берега. Руку протяни из окна — и занесешь ее над пустотой. И снова это не вызвало вопросов у Сашки. Дом этот отличался от других, и был из красного кирпича, уходя в небо свечкой и сужаясь кверху, как наконечник копья. Пустые окна тянулись далеко ввысь. Число этажей Младший даже не смог подсчитать, а может, генератор сновидений его не установил.
Они остановились у крайнего подъезда.
«Я должен проверить, — голос деда звучал буднично, как наяву. — Здесь меня подожди».
Сам он был одет и выглядел, как всегда: в рукавицах, в валенках, в сером пуховике с капюшоном. С ружьем за спиной, которое он брал, только когда уходил очень далеко.
«Куда они ушли, деда?» — спросил Сашка его, имея в виду людей. Только сейчас Младший заметил, что они снова одни. Казавшийся бесконечным поток исчез, так же, как и белая лайка.
«По своим делам. Все идут — и они прошли. На север, наверно. А может, и на запад. Ты осмотрись пока, а я схожу, проверю».
После его слов Сашка сразу обнаружил себя на лестнице, в подъезде. Было светло, хотя источников света не было заметно, а фонарик в его руке сон тоже нарисовать забыл. Как и окна. Но помещение было освещено ровно настолько, чтоб разглядеть ступени, стены и покрывавшие их надписи.
«Настя, прости меня! Вернись!» — гласила первая, выполненная синим, по трафарету, детским округлым почерком.
«666. Сатана здесь», — ниже написано черным, и угловатые буквы украшены шипами и лезвиями.
«Мы фсе здохли», — размашисто накарябано через всю стену. Красным, как кровь. Похоже, эта надпись была сделана позже двух предыдущих, хотя хуже всего сохранилась. Растрескалась.
Но чем дольше он приглядывался к словам, тем менее четкими они становились. И тут сон начал сдавать свои позиции. Истончаться и развеиваться, как дым. Сашка почувствовал, как его сознание уносится прочь. А еще через мгновение он понял, что не стоит в подъезде незнакомого дома, а лежит под тяжелым одеялом и смотрит на побеленный потолок у себя в спальне.
На улице слышна была перекличка собак. Да еще кукареканье петуха — явно не первое, потому что за окном уже совсем светло.

Он еще долго оставался под впечатлением. Сон был таким правдоподобным, что почти ничем не выдавал обмана, сплетенный из реальности и вымысла поровну.
Они действительно ходили в этот поход. Совет… вернее, дед предложил более тщательно проверить, нет ли на территории, которая когда-то называлась Кузбасс, других обитаемых поселений севернее Ленинска. Они ходили туда в прошлом году, но не вдвоем, а вдесятером.
Ну а десять лет назад в своем походе на дальний север отец с группой добровольцев прошел через Кузбасс, нигде особо не задерживаясь. Тогда надо было успеть за единственный по-настоящему летний месяц июль добраться до далекого Норильска, где дед считал вероятным найти очаг цивилизации.
«Никто не стал бы их бомбить первым ударом, — говорил дедушка. — Ценное сырье. Никель. Ну а потом, когда война разгорелась, сам город могли и разрушить. Но там рядом, где-нибудь на плато Путорана, могут быть объекты, похожие на те, что мы находили на Урале. И уж они-то должны были к зиме быть готовы».
Тогда еще был жив товарищ Богданов-старший. Он выделил и топливо, и машины повышенной проходимости. Странно, как старому Александру Данилову удалось заразить своей безумной идеей и его, и многих других. По крайней мере, человек десять из деревни.
Ничего кроме развалин и мерзлоты таймырская экспедиция не обнаружила. Разве что несколько дневников, последняя запись в которых датирована 2035 г. Туда ехали на колесах, а возвращались назад на полозьях, на чудом найденных снегоходах. Самого деда потом долго сквозь зубы поругивали за то, что породил эту идею. Никто не погиб, но были и обморожения, и травмы. Обморожения! В конце августа. Оказалось, что там такие ветра, какие в Сибири были только во время Зимы. Понятно, почему в тех местах не было не то что людей — даже зверья почти не оказалось. Все это Сашка помнил в основном из рассказов взрослых. Сам он тогда был совсем малец.
Следующая экспедиция состоялась только через девять лет, была куда скромнее и цели имела в пределах региона. Прожив в этом месте полвека, они решили, наконец, тщательно проверить, обитаемы ли земли между Ленинском и областным центром. До этого они на слово верили киселевцам, которые рассказывали, что на севере нет ничего интересного и все, кого не убили аномальные холода, уже откочевали на юг. Это оказалось правдой. Они встретили только следы пребывания людей — десятилетней давности или того больше: стоянки, мусор, пятна от костров, срубленные деревья, характерные знаки мародерства. Дед говорил, что они могли пройти совсем рядом с другими людьми и не увидеть их: «В наши времена люди не спешат кидаться к чужакам с объятьями». Но ясно было, что если кто-то и жил здесь, то очень немногие.
Даже в самом Ленинске, где за девять лет до этого обитала община в сто-двести семей — теперь не было ни души. И ни записки, ни привета. Только могилы на местном кладбище, подозрительно многие из которых относились к одному и тому же году. Люди снялись и ушли, оставив все нетранспортабельное. Сашка помнил, какое впечатление это произвело на деда. Тот только и говорил, что о какой-то «потерянной колонии Роанок». Корил себя он и за то, что не поддерживали связь, даже по радио, не делились проблемами, жили в своем замкнутом мирке. Хотя ленинцы и сами к ним не рвались.
Вот только Арни с ними в том походе не было. Крупный белый пес, лайка с примесью волчьей крови, чье полное имя было Арнольд, умер раньше — три года назад, от чумки, когда был еще довольно молодым. Дед не любил охоту, но часто брал Арни с собой на длинные прогулки, куда в последние годы часто напрашивался и Сашка.
Младший совсем не удивился, что видел именно его. Больше он ни к одному животному не привязывался. Все остальные были для него просто брехливыми «звоночками» на цепи, а Арни был настоящим товарищем, хоть и признавал за собой одного хозяина — деда.
Мертвый город существовал в реальности и звался Кемерово. Там были и вокзал, и театры, правда, насчет цирков Младший был не уверен. И улицы похожие были, хотя от моря-океана Кемерово отстояло на тысячи километров.
Надпись тоже существовала, но находилась гораздо ближе. Здесь, в Прокопе. В одном из домов то ли в Четвертом, то ли в Десятом микрорайоне. Это был один из немногих хорошо сохранившихся домов, хотя он не был похож на своего двойника из сна и даже построен был из бетонных плит, а не из кирпичей. Несмотря на запреты взрослых, Сашка с друзьями там бывал. И даже когда-то оставил углем свою надпись на стене под обвалившимся балконом: «Александр Данилов. 14 лет».  Ни номера «мобильного», ни «страницы в соцсетях», которые встречались в старых надписях, он добавить к этому не мог.

Младший решил никому пока не рассказывать о сне. Еще чего! Кто-то, например отец, выслушав рассказ, поднимет на смех — ехидно и ядовито, как он это умеет. А другие, в основном женщины… поверят и наполнятся суеверным страхом. К вечеру только и разговоров будет, что о «вещем» сновидении.
Кто-то будет похихикивать, кто-то охать и говорить, что это дурной знак, предвещающий несчастья на новом месте. Собака была хоть и белая, но убежала и потерялась, да еще и в месте, похожем на кладбище. «Чем не знак того, что переезд надо отложить?» — скажут они.
Хотя Женька, его старшая сестрица, которая знала про сны не меньше, чем про травы и наговоры, рассказывала, что не всё в них так просто. Например, топить во сне котят — хорошее дело. К избавлению от мелких проблем. А уж если увидел дохлую черную собаку или сам убил ее — вообще пляши от радости. К победе над врагом или к преодолению серьезной беды.
Не очень-то хотелось Сашке занимать свой последний день на старом месте, да еще совпавший с шестнадцатым днем рождения, такой ерундой.
«Поменьше читай всякую херомантию на ночь!», — сказал бы отец, имея в виду книги, которые Младший брал в библиотеке деда. Тот был учителем, но у него на полках стояли не только скучные учебники. Чего там только не было! И про эльфов, и про рыцарей, и про нежить всякую, и про космос. Да и про атомные войны тоже, но дед говорил, что это все сказки и вымысел. Про настоящую войну, которая была, так никто и не написал. Кроме разве что него.
Папа часто повторял, что рад будет, когда сломается последний «ящик», от которого, мол, одни проблемы. Но уж с книгами сделать ничего не мог. Он, конечно, и про «ящик» кривил душой, потому что и сам был не прочь посмотреть фильмец-другой. Нравилось Андрею Александровичу Данилову, главе совета в мирное время и вождю в военное (какого у них, тьфу-тьфу, не случалось), хохотать над приключениями героев своих любимых комедий. Где тортом в лицо, мордой в салат, или где баба с мужиком телами меняются, или где пьяный околесицу несет — вот это ему нравилось. А про всякие кредиты-дебиты, полицию-милицию, офисы-шмофисы — не очень. Папа честно признавался, что понимает от силы треть этих шуток. И это притом, что дедушка ему с детства про старую жизнь все уши прожужжал. А уж сам Сашка и другие — те и того меньше понимали.
Впрочем, мало соображая, Младший много воображал. Папка вряд ли бы поверил, что при чтении книг воображение рисовало перед глазами Сашки картины ничуть не тусклее экранных. И никто не верил. Потому что из новых людей мало у кого этот бесполезный дар был развит.
Библиотека занимала три шкафа в кабинете деда. Филиалом ее был чердак (Сашка через раз говорил: «фиалом», проглатывая лишний слог, как многие из них делали в «умных» иностранных словах), хотя с чердака книги периодически выносились под неумолимым взором бабушки прямо во двор. Или шли в печку. Делая это, дед ворчал что-то про «Уотергейт 451».
Но последний год ей нездоровилось. Все-таки возраст — оба они с дедом были живыми ископаемыми. Поэтому книги спокойно пылились, минуя «гиену огненную». Вторым филиалом был гараж, который предназначался для машины, но не знал ее уже лет сорок пять. Там книги портились от сырости, плесени и скачков температуры. Это была для них такая же верная смерть, как и печка.

Какое-то время он лежал под одеялом, ворочался с боку на бок и смотрел то на рисунок из трещин на побеленном потолке, то на обшитые деревом стены. Сегодня можно было полениться, ведь никаких задач вроде колки дров или таскания воды с колодца перед Сашкой не стояло. Да и вещи для переезда были еще с вечера собраны — от этого комната стала такой голой, что звонкое эхо заставляло собственный голос звучать непривычно.
Потом, преодолев себя, он потянулся и поставил голые ступни на покрытый линолеумом пол. Даже коврик уже свернули и упаковали.
Б-р-р-р. Прохладно. Дом был не топлен со вчерашнего дня, а ночью была буря.
Из «зала» доносились голоса, отскакивая от стен, с которых еще позавчера сняли и ковры, и семейные портреты в рамках. Все уже было уложено в тюки и лежало в коридоре. А то, что не было уложено — оставят здесь.
«Мебель и прочее барахло можно найти и на новом месте, — говорил отец. — Увезти с собой надо только ценное и незаменимое. Да еще самим ноги унести».
Ага, вот где они все!
В ванной комнате, где раньше стояла ванна (мылись давно уже в бане во дворе), Младший взял темный брусок резко пахнущего мыла, умылся из рукомойника. Глянул на свое отражение в зеркале с отколотым краем и, как всегда, остался недоволен. Нет, скоблить щетину на лице бритвой ему было еще не нужно, а угри с прыщами его уже не мучили. Но уж слишком он был худощав, слишком остролиц, да и зеленые глаза с темными волосами сочетались плохо.
Волосы — это от бабки. Она в молодости была черноволосой и на старых фотокарточках напоминала грозовую тучу. А глаза, да и черты лица — от деда. Совсем старых фотографий, где он подросток, не сохранилось («Сгорели вместе с прежней жизнью»), но на тех, где ему тридцать, когда он жил в Подгорном и в Заринске, дед напоминал Сашку теперешнего.
А вот Женька, и отец, и дядя Гоша, и все дети отца от Светланы Федоровны (она Сашке была настолько чужой, что он даже неприятное слово «мачеха» в ее адрес не употреблял), — все были как на подбор светловолосые и с глазами от светло-серого до голубого. Причуды генетики, говорил про это дед.
«Ну почему эта стерва генетика не могла сделать меня чуточку более складным? Килограмм на пять тяжелее и помускулистее?» — подумал Младший и вылил себе на голову ковш холодной воды, смывая мыло.
После этого вытерся полотенцем, оделся в приготовленную с вечера чистую одежду и присоединился к семье за завтраком.

— С добрым утром, именинник! — пробасил отец, обнял Сашку и потянул за ухо. Не больно, но довольно бесцеремонно. — Расти большой, не будь лапшой.
В Прокопе… да и в Заринске и других заринских поселениях многие мужчины носили бороду — но не лопатой, а покороче, чтоб всякий сор не застревал. Так проще, чем постоянно скоблить харю бритвой. Да и не у всех эти бритвы были. Но вождь на то и вождь, чтоб выглядеть благообразно, поэтому Андрей Данилов или носил аккуратно подстриженную бородку, или ровнял подбородок под «трехдневную щетину», как он увидел в одном старом журнале.
А сам Владимир Богданов, глава Заринска, который последний раз приезжал к ним в село с большим караваном машин и грузовиков когда Сашка был совсем маленьким — носил окладистую бороду. Таким он был и на фотокарточке, и на парадном портрете в мундире, который ему к юбилею нарисовали. Они с дедом были ровесники, и тот говорил, что в молодости правитель выглядел иначе и походил на какого-то актера, но в пятьдесят решил сделать последнюю уступку «духовности». Так он отрастил бороду, усы и еще бакены на щеках.
«Он хотел выглядеть как царь или как патриарх. А выглядит как Дед Мороз. И как он оттуда капусту достает, когда щи хлебает?» — похихикивал дед за ужином. А бабка его осаживала: «Да чего ты ржешь, старый? Не был бы ты таким олухом, до сих пор бы находился возле него, и мы жили бы как у Христа за пазухой! Это только ты пустые щи хлебаешь, а у правителя всегда отбивные на столе, и не собачатина какая-нибудь, а говядина». «Да в чем ты меня обвиняешь? — отбрехивался дед. — Забыла, что из-за твоего папаши нас сюда сослали? За его переворот неудавшийся?» «Да не было никакого переворота, пень ты замшелый. Он же был не умнее тебя. Мы просто под горячую руку правителю попались. А ты мог бы выкрутиться, если бы сопли не жевал!»
Но в этих старых недомолвках Сашка ничего не понимал. Разве только то, что дедушка с бабушкой еще до рождения отца жили в Заринске и дед был там не на последних ролях, а потом что-то случилось, и им пришлось уехать сюда. Вообще говорили, что в войну город вымер до основания, как и все, что находилось севернее какой-то там параллели. Новая Прокопа начиналась как поселение ссыльных, отправленных сюда из Заринска за разные проступки, мелкие и большие.
Заринск… Сашка никогда его не видел. У них вообще мало кто покидал деревню, а уж путешествовать в такую даль… Да что говорить, если в ближней Киселевке бывал от силы каждый третий, а это всего в двадцати километрах, и «ярмарки» у них совместные три-четыре раза в год, где бартером разным занимались.
В Киселевке народу жило не больше, чем в Прокопе. А вот Заринск — город большущий. Там целых десять тысяч человек живут, и есть там и канализация (работающая! Это тебе не яма и не овраг для слива), и даже электрическая станция. Говорили, что до него по дорогам можно добраться за два дня с одной ночевкой — это если на автомобиле. Гонцы, курьеры, снабженцы так передвигались. Но автомобилей в Прокопе не было. Одну машину собрать из трех старых, чтоб кое-как ездила — труд для умельца невеликий. Проблемой была горючка. Ее возили только из столицы. Там в Заринске ее гнали — но из чего и как — это он не знал. То ли это было секретом, то ли сложно сильно. А без топлива — на черта лысого нужны машины?
Были три трактора для крайних случаев, например, завал растащить (землю на них почти не пахали), и один грузовичок, который старики называли «бурубухайкой», но его не гоняли без нужды на большие расстояния. А на телеге, запряженной двойкой лошадей, до Заринска будешь телепаться дней пять, и это если дороги не раскисли. В слякоть — неделю, а то и больше. Все остальные села и деревеньки жались вокруг Заринска, как утята возле мамки. И только Прокопа и Киселевка были на отшибе, в соседнем «регионе».

От отца пахло табачным дымом и одеколоном из старых запасов. Одет он был в новый камуфляж — для похода, а не для обеда. В коридоре висела его куртка и стояли высокие сапоги. А вот дедушки нигде не было.
— Старикан совсем тронулся, — отец быстро опрокинул в себя стаканчик домашней наливки и проглотил последний вареник. Тарелка его уже была пуста. — С утра взял свою палку, рюкзак и убег куда-то в Четвертый микрорайон. Мне, говорит, с городом проститься надо. Волнуюсь, как бы не случилось чего. Он же хилый совсем, да и глаз у него дергался. Вот хочу сходить за ним. Примерно знаю, куда он пошел. И братец меня сопроводит. Ладно… подарок я тебе уже подарил, а вечерком мы еще за столом посидим, чаек попьем. Будут куросаны и халюндрики. И мясо на второе. И салат.
Халюндрики — это творожное печенье. Куросаны — дрожжевые булочки с начинкой. Первоначально с курицей. А под чаем он, конечно, имел в виду иван-чай. Про то, что бывал еще другой, Младший слышал от деда. Но у них запасов не сохранилось, а вырастить такое не получалось. Разве что у бабушки Алисы, когда та моложе была и оранжереей занималась. Какие только растения она там не выращивала из семечек! Но потом у нее случилась очередная зимняя депрессия, самая длинная, и все живое в маленьком стеклянном парнике вымерзло и погибло. Далеко не все удалось восстановить потом из уцелевших семян.
То, что будет выпечка, это хорошо. Если мяса у них часто бывало много, особенно, когда охотники возвращались, то блюда из ржаной муки были праздничным кушаньем.
Да и подарок был хорош. Младшему и раньше доводилось стрелять из ружья (первый раз — лет в девять), но теперь у него будет не просто свое собственное. Будет вещь, которой не стыдно и похвастаться перед теми, кто постарше. Не старая «вертикалка», как у ровесников, а супервещь, да еще «импортная». Только представить — ее когда-то привезли из неведомой дали, куда ехать как сто раз от Прокопы до Заринска.
«Benelli Comfort». Полуавтоматическое ружье с магазином на четыре патрона. Оно выглядело как игрушечка, почти не давало отдачи и совсем не дрожало при выстреле, а цевье идеально ложилось в руку. Пацаны от зависти лопались. Но когда он вчера похвастался перед Кирой, она назвала его мажором и занудой.
«Вот если бы ты его сам собрал из старых деталей… тогда это было бы ружье. Или если бы в бою захватил. А так это просто дорогая игрушка… наследного принца», — хихикнула она.
Вот уж обиднее не могла сказать. Ну почему она считает его неженкой и папенькиным сынком? Чушь это все про наследника. Никто по наследству власть не даст. Тут все сход решает. Да ему и самому это на хрен не надо.
Дед как-то сказал, положив руку Сашке на плечо: «Держись подальше от девушек, которые смотрят на облака. Если смотрит в землю, это хорошо — значит, скромная. Если чуть выше — тоже ничего, значит развратная. Если смотрит в глаза — нормально, будет верным товарищем. Но если на облака — беги. Сразу. Вырастешь, поймешь меня».
С Кирой Красновой они знали друг друга с самого детства, хотя «иначе» Младший стал смотреть на нее только пару лет назад. Вечером он ждал и ее в гости, хотя почти уверен был, что толку не будет. Это он о душевном, конечно. Не о пошлостях каких-то. Кира была младше его на год, у нее были красивые волосы с оттенком рыжины, каких не было ни у кого в деревне. Дед говорил, что раньше таких, как она, на кострах сжигали. Видимо, чтоб бога задобрить.
Тайком от родных Сашка хранил ее фотографию в рамке в ящике стола. И она действительно смотрела на облака, а еще читала книжки — но совсем не такие, как он.

Из кухни, сильно наклонившись, чтоб пролезть в проем, вышел дядя Гоша, с большой миской вареников, над которой поднимался пар. Увидев племянника, он расплылся в улыбке до ушей и стиснул Младшего так сильно, что у того едва не затрещали кости.
— Привет-привет!
Произносил он «пливет», как маленький ребенок. Но весу в том «ребенке» было больше ста кило. Хорошо еще, что за уши тянуть не стал.
Через открытую дверь кухни Младший увидел Женьку. В сером шерстяном платье, в косынке и цветастом фартуке. Она помахала ему рукой, но подойти пока не могла. С тех пор, как заболела бабушка, она была самой главной женщиной в роду, и все они без нее бы пропали. Чего она только не умела! И кухарничать, и заготовки делать, и травки собирать, да и знахарить тоже. «Лечит мята невралгию, а свекла — гипертонию. Земляника — гонит соль, а шалфей — зубную боль…» — этот длинный стишок когда-то бабушка ее наизусть учить заставляла. Огород и сад тоже были теперь на ее попечении.
Но сейчас она отмеряла алюминиевой кружкой нужное количество пшена для каши. Крупы хранились в кладовке не в мешках, а в больших пластиковых бутылях — так мыши не прогрызут. Впрочем, численность мышей держали в рамках несколько кошек.
Подарок от сестры он тоже уже получил, и теперь тот стоял в коридоре на полочке с обувью. В таких ботинках было даже жалко ходить по пересеченной местности или лазить по лесам-болотам — настолько они были хороши. Он так и не понял, сшила она эти «берцы» по старинным лекалам, используя довоенную литую подошву, или отреставрировала старые, со складов.
В печи потрескивали поленья, на печи закипало молоко. В кадушке поднималось тесто — будут пироги с капустой. И дома чисто, хотя какой смысл мыть место, которое они так скоро покинут? Младший почувствовал укол стыда — пока он дрых, они уже столько всего сделали. Наверно, он и вправду мажор, лодырь и неженка. Надо предложить свою помощь. Работы всегда хватает. Даже сейчас, когда урожай уже убран.
Вареники были их фирменные. Одна часть фарша, одна часть капусты и одна — картошки. Тесто с одним яйцом, но можно и без яйца. Соль и перец по вкусу. Хотя, если соль еще можно было достать, то перца у них давно и в помине не было, и вкус его Младший уже забыл, помнил только жжение во рту.
Дядя тем временем сел на стул в углу, и тот под ним жалобно скрипнул. Вареники были большие, но он их проглатывал за один укус. Зубы у него были необычные — мелкие и острые, далеко расставленные. У всех нормальных людей зубы в детстве меняются, выпадают, а дядя Гоша, говорят, родился с такими, и дальше они только делались чуть крупнее по мере того, как рос он сам.
Сейчас он выглядел спокойным и в перерывах между варениками играл с серой кошкой Дуськой — поднимая ее в воздух на своей огромной ладони и занося над ней вторую. Делал он это, просто чтоб погладить ее, но любой решил бы, что собирается расплющить. Кошка терпела, даже не пытаясь сопротивляться. Лежала будто мертвая.
«И охота вам кормить тупого дауна? Он за свою жизнь столько не вырастит, сколько за неделю сожрет», — как-то раз сказал им Гриша-старьевщик, пьянчуга и хам, каких в деревне больше не было.
Хотя сам-то он земли ни разу не пахал, а занимался тем, что выискивал в развалинах редкие вещи — швейные иглы, лампочки, инструменты, грузил их в свою тележку из супермаркета «Оптима» и вез к себе домой. Так делали многие. Но только Гришка додумался до большего. Холодной зимой, когда никто не пойдет сам искать замену, он впаривал эти запасы людям втридорога — за еду.
Отец тогда без слов разбил болтуну нос и выбил по зубу с каждой стороны. За то, что «не следит за базаром». А чуть позже бог, который бережет только тех, кто убогий не по своей вине, спросил с него еще строже. Гришка то ли слишком много принял на грудь, то ли заснул в неудачном месте и отморозил часть носа. Характер его от этого еще больше испортился. Напившись, он крыл четырехэтажным матом и себя, и всех встречных, а на его лицо с «огрызком» было страшно смотреть.
Но если не считать Старьевщика, в основном люди Гошу любили. Дауном он, конечно, не был — Сашка знал, как выглядят люди с «симптомом дауна», потому что у них в деревне раньше был такой мальчишка, Петюня-Дурачок. Был он толстый, рыхлый и хилый, лицо у него было как у китайца, а еще он постоянно улыбался всем слюнявой улыбкой. Умер от сердечной болезни в двенадцать лет. Дед говорил, что у него внутри была лишняя хромосома. Это такая палочка, вроде жилы, но крохотная. Но, мол, у остальных тоже могли быть другие, неизвестные палочки, до поры скрытые: «А какие у нас дефекты в генотипе — не скажут даже святые Резерфорд с Оппенгеймером». Пока Петька был жив, он пытался работать, выращивал рассаду, кормил кур в птичнике, хотя его часто мучили боли в спине, одышка и он очень быстро уставал. Туго соображал и вел себя часто как пятилетний, но был очень добрый.
«Даун» — это от английского слова «внизу», потому что они болезнью пришибленные, деловито отмечал для себя Сашка. Английскому языку его эпизодически учил дед, хоть все и говорили, что глупее траты времени не придумаешь.
Сколько Младший себя помнил, у них в деревне было принято относиться как к людям ко всем, кто ходил на двух ногах и не был курицей. Даже если у человека на одной руке четыре пальца вместе срослись, будто он в варежке. Такой парень, теперь уже взрослый мужик Саня Волков по кличке Колотун, по сию пору здравствовал, хоть и девушки за него замуж идти не соглашались.
В Заринске… там вроде бы было иначе. Товарищ Богданов говорил, что любые мутации, изменения тела или души — суть знаки Диавола. Даже крупные родимые пятна и пучки волос не там, где надо. Или, наоборот, большие залысины, которые в деревне были даже у многих детей. И вода в голове, и шишки на теле, и искривленные кости, и большие язвы на коже. Даже падучая болезнь или дерганье конечностей. Получалось, что почти все в Прокопе были порождениями сатаны. Может, поэтому правитель и приезжал к ним так редко. Говорили, что детей, родившихся с сильными дефектами, в Заринске умертвляли.
Дядя Гоша был тоже с дефектом. Он был не умнее этого Петюньки, но с самого детства сильный и здоровый. Мышцы у него были как из железа, в обхвате он был как бочка, в которой квасили капусту. А роста такого, что, входя в любую дверь, наклонялся и часто стукался макушкой о потолочные балки. Нрава он был тоже доброго и даже пытался работать в меру своего соображения. Помогал ухаживать за скотиной. Присматривал за стадом на выпасе — даже не пастухом, а подпаском, потому что за ним самим нужен был присмотр не меньше, чем за коровами. Выполнял подсобные работы: подай-принеси. Лопатой мог покидать, если ему грамотно втолковать — что и куда. Да еще иногда играл на дудочке, которую выстругал ему кто-то много лет назад. Хорошо играл — заслушаться можно. Но это было единственное, что он умел делать, как следует.
Ему уже было за сорок, но лицо оставалось гладкое, и даже лоб без единой морщинки. «Это потому что он только жрет, спит и баклуши бьет», — говорила мама, хоть она дядю Гошу и жалела, даром что он был ей не родная кровь.
Разговаривал Гоша плохо, хуже малого ребенка. Но так как у них в деревне академиков не водилось, выделялся он не речью, а ребячьей наивностью. Рассказывали, что он долго верил, что луна и солнце — это большие лампочки и где-то за краем света есть для них выключатели. И даже идти искать их хотел.
Да еще глаза у него были странные. Не то пустые, не то бездонные, то ли детские, то ли древние. И заметно это было только тогда, когда он поворачивал их на вас. Лоб у него был непомерно широкий и высокий, из-за чего голова казалась огромной. Но под этим лбом, как говорила бабушка, «пустота и уши на веревочке»

Белая дверь бабушкиной комнаты была закрыта, значит, она спала. Сашка очень надеялся, что ей станет лучше, но, похоже, остальные в это уже не верили.
Последний приступ случился примерно месяц назад. До этого почти полгода чередовались светлые промежутки, когда она была в себе и могла себя обслуживать, и даже пыталась готовить и вязать, и темные, когда погружалась в детство, граничившие с состоянием растения.
Первый звоночек случился еще лет пять назад. Тогда отец оставил его на несколько недель со своими родителями, а сам пошел с мужиками в тайгу на охоту. «Воротники добудем. Будет что в Заринск толкнуть», — улыбался он, скаля крепкие зубы. — «Ты поживи со стариками пока, сынок. Пособи им по хозяйству заодно».
Дом, который дед с бабкой занимали тогда вместе с дядей Гошей, был слишком велик для них троих — одних комнат там было восемь, словно он существовал на «вырост», в расчете на большую семью из нескольких поколений, которой так и не получилось.
В один из первых дней они наводили порядок в комнате, которая была папиной, когда тот был еще подростком (лет до двадцати, пока не женился и не ушел в отдельный дом), а с тех пор использовалась лишь как чулан и склад для разного барахла.
Сашка пошел в комнату к бабушке, чтоб узнать, куда девать большую коробку, в которой пылились старые вещи — украшения и сувениры — к которым никто не притрагивался уже много лет.
Бабушка Алиса пряла в это время пряжу, не закрыв против обыкновения дверь. Когда она повернулась, в первую секунду Сашке показалось, что старушка не видит или не узнает его, а смотрит сквозь. Но нет, ее взгляд был все же устремлен на него. Только глаза ее были нездешними, полными чуждого и странного покоя. А через пару мгновений безмолвия она заговорила. И ее голос напомнил ему то, как говорит дядя Гоша. Будто нечто, может, и совсем не злое, но бесконечно непохожее на человека, натянуло человеческую кожу и одежду, совсем как Серый Волк из сказки.
«Бабушка Алиса…» — начал было он.
«Ты что, мальчик? — она подняла на него свой взгляд поверх очков. — Разве не видишь, что я занята? И я не Алиса… я Нона. Я парка и я плету свою нить».
Сашка тогда думал, что «парка» — это только теплая куртка.
Сидя возле прялки, бабушка наматывала нить на веретено своими старческими пальцами. Два готовых клубка лежали у ее ног. С такими любят играть кошки, подумалось Сашке. Вот только ни одна кошка не рискнула бы приблизиться к бабушке, когда она в таком состоянии. Кошки это чувствуют лучше людей.
«Я Нона, — повторила она и взяла спицы. — А иногда — Децима, — она отложила спицы и взяла ножницы. — И Морта тоже я. Захочу — обрежу. Захочу — запутаю. Но мне пока больше нравится держать эти нити в руках. Как думаешь, которая из них твоя?»
Сашка посмотрел повнимательнее. Нитки было легко спутать, потому что были они только одного цвета — молочно-белого. Их еще надо было окрасить — подержать в чане с красителем, например, с луковой шелухой, которой на пасху яйки красят (в бога они не верили, но яйки красили). Но это чтоб деткам вязать. Взрослым сгодились бы и рукавицы белесого цвета. Шерсть в кудели была овечья. Хотя в ходу была и собачачья — из нее делали не только пояса от ремантизма, но и рукавицы, и носки, те получались теплыми и мягкими. Но этой шерсти хватало только для детских вещей.
Сашка тогда испугался не на шутку. Выйдя из комнаты («мне в туалет надо»), он вернулся к бабушке только через полчаса. Она как ни в чем не бывало вязала варежки и улыбнулась ему. А когда Сашка прочитал в энциклопедии, кто такие Нона, Децима и Морта, кто такая парка… то испугался еще сильнее.

Но если не вспоминать эпизод, наполнивший его тревогой, в целом то были счастливые недели. Бабушка раньше, пока на нее не накатывало «это», была очень заботлива и щедра на подарки и сладости, хоть и вспыльчива как порох, а дед — совсем не по-мужицки внимателен и добр, только иногда бывал очень зануден со своими философическими разговорами.
«Жизнь — это такая штука, внучек… Ты словно идешь на нее в атаку без единого патрона. И… нет, не побеждаешь, конечно. Победа тут не предусмотрена. Но отбиваешь плацдарм для завтрашнего дня. А если не идти, забиться в уголок… то и зачахнешь там, и никто не заметит. Сметут в совок и выбросят в мусор», — такие разговоры старый Александр Данилов заводил примерно каждый второй день.
Или такие: «Запомни, внучок. Жизнь есть огромная неупиваемая чаша скорби и страдания. Иногда кажется, что осушил ты ее до дна, но в ней всегда оказывается новая порция. Она — как волшебный горшочек из сказки».
Или подобные: «Жизнь пройти — как поле перейти. Минное. Никогда не знаешь, какую гадость она преподнесет тебе завтра и чем расплатишься за беспечность. Самые болезненные „подарки“ она приберегает к тем моментам, когда ты ничего плохого не ждешь и раскрываешься, как неопытный боксер — и тогда она бьет тебя хуком справа. Наповал».
Сказать по правде, Сашка не очень понимал его. Какая еще скорбь? Может, когда он сам станет таким же дряхлым, то поймет. Но пока это казалось неправильным. Потеряв мать, Сашка хорошо представлял себе, что такое боль. Но в основном эта боль жила где-то в глубине и не трогала его, и время его было наполнено играми и познанием мира. Иногда и работой, но гораздо реже.
Куда больше ему нравилось, когда дед был в хорошем настроении и рассказывал про события и деятелей далекого прошлого, причем не просто повествуя, а постоянно требуя, чтобы Младший высказывал свое мнение по каждому вопросу. «А скажи-ка мне, что привело к образованию централизованного государства на Руси?». «А ну-ка, за кого бы ты был, за белых или за красных?». «Какова роль Сталина в истории?». «И почему орда так легко покорила русские княжества?». И многое другое.

Когда Младший закончил с варениками, отец уже надел куртку и собирался выйти в сени. Но, вспомнив о каком-то деле, Андрей Данилов вернулся и прошел в комнату прямо в сапогах. Он всегда так делал, когда задумывался о чем-то сложном. Если бы это видели дед или бабка, они бы ворчали, хотя сапоги были не грязные и следов не оставляли.
— Не хочешь сидеть без дела? А ты молоток, — отец похлопал его по плечу. — Что ж, есть для тебя задание. Даже два. Видел, какой тыквер лежат в сенях? Аккурат для Холлуина, ха… Жрать его никто не хочет, надоели они всем хуже кабачков, но не оставлять же гнить! Тетка Оксана говорила, что заберет, но у нее ремантизм разыгрался. Отнеси ей этот чудо-овощ, у нее семья большая, каши наделают для прощального вечера. Потом собери капусту. Это тебе разминка. А потом ждет тебя дело важное, секретное. Так что не тяни.
В сенях Сашка обулся. Для грязной работы он надевал обычно галоши или резиновые сапоги, но сейчас в этом необходимости не было, поэтому он натянул новые ботинки и аккуратно зашнуровал. Пахло здесь приятно — с потолка свешивались пучки трав. Тут же сохли нанизанные на толстые нитки грибы-маслята.
С тыквером Сашка управился быстро, хоть тот и весил тонну. Взвалил на тачку и быстро докатил до домика соседей Зенковых. Был он хоть и худым, но жилистым и крепким.
Капусту, кочаны которой сиротливо теснились на пустом огороде, он убирал, перерубая кочерыжки ловким ударом топорика, на бегу, представляя себе, что рубит головы врагам. Не прошло и десяти минут, как овощи были упакованы в мешки из плотного полуэтилена. В другое время Сашка потратил бы на такое дело вдвое больше времени, постоянно отвлекаясь — например, представляя, как раньше по небу самолеты летали. Но сейчас чувствовал, что тянуть не надо. Отец не шутил насчет секретного дела.
Когда все заняты сборами, каждая пара рук на счету.
«Как приятно делать полезные вещи», — подумал он, вытирая руки тряпкой, когда услышал знакомые шаги.
— А ты молодец, — отец поглядел на свои наручные часы, когда они с дядей Гошей подошли к Сашке. Оба уже были одеты по-походному. Летом в таких куртках можно было не бояться страшных энцефалитных клещей — ни одной щелочки нет, так все прошито. На дядьке она смотрелась мешковато — тот сутулился, горбился и выглядел хуже, чем когда ел вареники. Глаза у него бегали, руки теребили завязки на одежде. Ноги в сапожищах сорок седьмого размера то поднимались, то опускались.
Все говорило о том, что приближаются дни затмения, которые бывали у него каждую весну и осень, когда он рвался убегать, бился головой об стены, орал и царапал руками лицо. Раньше, когда бывало совсем плохо, его запирали в комнату с мягким ковром и матрасами на стенах. Но в последние годы он был смирный, хватало отвара валерьяны.

— Сходи к Федору на конюшню и возьми Чернушку, — начал инструктировать Младшего папа. — Он в курсе, но напомни, что это я сказал, если старый черт опять будет бурагозить. Пусть даст тебе новую телегу… которую он подлатал неделю назад. Ружжо возьми. И поезжай к Пустырнику. Скажи ему, чтоб не задерживал сборы, и помоги отвезти все, что он покажет, на сборный пункт. И еще. Пусть отдаст тебе свое радио. Дед говорит, что не надо лишнего в эфир болтать. Раз уж мы задумали оставить заринских с дыркой от бублика, надо чтоб комар носа не подточил.
Да, Сашка знал, что Заринску может не понравиться их самовольный отъезд в другие края. Там их считали если не своими рабами, то детишками, которые без родительского разрешения шагу не должны ступить. А еще к власти пришел новый правитель, и даже не сын прежнего, а какой-то хрен с горы. Бергштейн его звали. И он с самого начала заявил, что будет и с дальних поселений три шкуры драть, чтоб не зазнавались. А еще предписал им отчитываться о каждом гвозде на складах и зернышке в закромах. Еще ходили слухи, что скоро поставят гарнизон из чужих, и тогда не забалуешь… Поэтому и решил совет, где собрались все взрослые, вещи паковать и сваливать на юг. А разговоры по радио могли подслушать чужие уши.
Радиосвязь соединяла их тонкой ниточкой с Заринском, другими городками вроде Киселевки да еще с несколькими ближними хуторами, на одном из которых жил мужик по прозвищу Пустырник — единоличник, но лучший в деревне, да и во всех известных им местах пчеловод. Еще разведчики с собой рацию брали, когда уходили далеко. Исправных радио было по пальцам пересчитать, да и ухаживать за ними было сложно, но другого способа поговорить с тем, кто за десятки километров — не было. Не докричишься.
Фамилия Пустырника была Мищенко. Сам он говорил, что предки его были не из «хохлов», как у деда Федора (старый Данилов говорил Сашке, что слово это обидное и так нельзя, но сам Мельниченко вроде бы не обижался). А из кубанских казаков. «Прапрадед сначала царю-батюшке служил, а потом товарищу Буденному, — говаривал когда-то Мясник. — Много кому бошки срубил своей шашкой».
Странный это был человек и страшноватый. Все его вроде и уважали, но дружбу с ним никто не водил. И на городских праздниках и сборищах его никогда не видели. Он приходил изредка — в своей парадной шляпе с широкими полями, совсем как в кино (больше никто таких не носил). Примерно такую же, но с сеткой на лице он надевал, когда возился с ульями.

Дорога предстояла длинная. С собой Сашка взял кулек тыкверных… тьфу, тыквенных семечек. Откуда это слово взялось? Дед один раз пошутил. Это он раздобыл семена, до него никто их не выращивал. Назвал овощ смешной иностранной фамилией. И другие подхватили… Сам он говорил, что слова мутируют гораздо быстрее, чем люди. Даже в Киселевке были у людей свои словечки. А уж у заринских таких словечек и отличий были десятки. И очень хотел дедушка услышать, как говорят на своих языках в других краях, за тысячи километров. И как меняются эти языки. Но стар он уже был для путешествий, да и самоубийственное это было дело — в такую даль идти.
Семечки, конечно, невеликая ценность, но их можно пощелкать в дороге. В своих фантазиях Сашка представлял, как с этого пути начнется его большое и полное опасностей приключение.

Глава 2. Прокопа

До хутора было километров шесть по прямой. Но так летит только птица, а ему придется объезжать руины и завалы. Несколько скоплений больших старых домов, организованных в ровные квадраты, отделяли хутор от деревни. Это и были Микрорайоны. Пешком бы он везде прошел, а лошадка по дорогам, где много стекла и обломков металла, может проехать, а может и копыта поранить. «Если она у вас копыта поранит — вы у меня копыта отбросите». Так любил говорить главный конюх, выдавая общинную лошадь под честное слово.
Там у одинокого пчеловода был двухэтажный дом, который называли коттеджем, пасека и большие земельные угодья. Хотя сейчас любой мог брать столько земли, сколько сможет обработать. И любой дом, который сможет починить. Вот он и брал много, потому что был силен и много трудился, хотя и не было у него помощников, а его взрослые сыновья давно жили отдельно.
В самой деревне все было вроде как и чье-то, но одновременно общее. Правил писанных на бумаге не было. Все решали по-свойски.
Раньше на хуторе жил отец Пустырника по прозвищу Мясник. Как говорили, прозвище тот заработал не потому, что забивал скотину и разделывал мясные туши, хотя и это он умел, а потому что никто лучше него не умел рубить и резать людей ножом — и в пьяной драке, и в настоящем бою.
Он отличился в войне с алтайцами, еще когда в алтайском Заринске правил кровопийца Мазаев, а дедушка и товарищ Богданов жили в городе Подгорном (от Прокопы далеко на запад, возле самого Новосиба). Подгорный тот в Сибирскую войну до основания сожгли.
Нрава он был буйного. Когда только начали обживать Прокопу, пару человек покалечил в ссоре, хотя те первые полезли. Его побаивались, но он был самым умелым охотником и воином в деревне.
Мясник этот умер еще до Сашкиного рождения — из-за рака, как говорили. Многие поумирали от него. Пока Сашка был маленький, он представлял, как рак клешнями прогрызает людям нутро. Главное, думал он, не проглотить ненароком личинку рака, чтоб тот внутри не вырос. Поэтому он купаться боялся. До сих пор плохо плавал, помня тот страх. Но правда оказалась проще и страшнее. И защиты от этого не было, потому что дело было не в личинках, а в клеточках человеческого тела, которые, как и люди, могли сходить с ума и тогда начинали пожирать соседние. Любой внешне здоровый человек мог внезапно почувствовать недомогание и сгореть за месяц, а то и за неделю. А мог гнить год и больше — кому как повезет. И лекарства от этого у них не было. Даже в старом мире не было.
Сыновей у Мясника, которого тоже звали Александром, было несколько, но более всего в отца пошел старший. Ему совет и решил отдать дом. Отец научил его многому, и тот уже смолоду был хорошим следопытом. И из ружья валил любую дичь, и капканы с силками ставил. Уходил в лес и возвращался с мешками кедровых шишек и шкурками лис, песцов и прочими. Не брезговал и волками, случалось, добывал и медведей, и тогда в деревне был пир горой. А уж зайцев и белок бил десятками.
А почему его звали Пустырник? Наверно, потому что бродил по пустырям. А еще успокаивал, совсем как эта травка. Кулаком в челюсть или дробью из ружья 12 калибра — насовсем. Возмужав, освоил он еще и редкую науку пчеловодства. Мед был ходовым товаром. Он и для здоровья полезен, и подсластитель хороший, и консервант. Они, конечно, давно наловчились варить варенье из ягод без сахара, четыре-пять часов на водяной бане, пока не получалась вкусная густая паста. А позже стали делать и собственный свекольный сахарок — сладкую водичку, которая при сгущении превращалась в бурые комочки. Но с медом все это и рядом не стояло. Хорошо было пить чай с малиной, но с медом еще лучше. Правда, самого чая у них не было лет тридцать. Он ведь рос в далеких странах — Кавказе, Африке и Индии. Поэтому заваривали брусничный лист, иван-чай, мяту, мелиссу и другие травки и листочки.
Киселевские охотно брали мед и другие продукты пчеловодства в обмен на соль, которую они добывали из лежащего на путях на их территории железнодорожного состава. Уже пятьдесят лет оба поселения пользовались той солью, а ей конца не было. Ее там было еще очень много тонн. Шутили, что они делали жизнь соседей слаще, а те их — горше. Менялись и многими другими вещами, которых у одних было меньше, а у других больше.
Жили обитатели двух поселений дружно, хотя бывали и драки стенка на стенку, но не до смертоубийства. Хотя киселевцы были не ссыльные с Алтая, а местные — потомки тех, кто тут еще до войны жил. Но связывала их общая судьба и жизнь на краю известного мира, который дед называл Ойкуменой. Да и породниться они успели за эти годы. Если парень или девушка не могли найти себе пару среди односельчан, то с высокой вероятностью находили у соседей. И ничего зазорного в этом не видели. И теперь киселевцы собирались откочевать к югу вместе с ними, хотя вначале, как говорил отец, долго ломались.
Иногда медом расплачивались и с Заринском. Но заринские сами приезжали и забирали все нужное. Ну, раньше так было. Теперь же отец говорил, что этот Бергштейн повелел, чтоб налоги ему к самым воротам привозили. А есть транспорт или нет — это его не волнует.
Впрочем, в Прокопе транспорт как раз-таки был. Гужевой, то есть на лошадиных силах. Но не было желания прогибаться перед «центром». Гора за Магометом в Мекку не ходит, как говорится.

Еще на подходе к общинной конюшне можно было то и дело услышать негромкое ржание. В самом кирпичном здании, куда он прошел, открыв незапертые воротца, пахло конским потом, конской мочой и конскими «яблоками». Это было бывшее трамвайное депо, где когда-то «отдыхали» и чинились железные трамваи. Расположено оно было на когда-то обнесенной стеной территории трамвайного управления, где это и еще несколько сооружений деревня использовала под общие нужды.
Здесь держали от двадцати до тридцати лошадей, а всего в деревне их было больше сотни. Остальные стояли по дворам.
— Ну и чего ты стоишь, как красна девица? — окликнули Сашку довольно резко. — Дверь не закрывай, нехай открыта будет. А то дышать нечем.
В середине помещения трое человек возились с черной, как сажа, лошадью, похоже, ставя ей новую подкову. Старый (было ему за сорок) конюх Федор Мельниченко повернул к нему свое морщинистое лицо и вытер пот со лба.
— А, Саня. Какими судьбами? Как семья? Ты извини, мы тут трошки заняты. Ну, чего надо-то?
Иногда в речи деда Федора всплывали странные словечки. Говорили, что его собственный дедушка Игнатий был родом из далекой страны на юге, откуда-то с реки Днепр. Еще шепотом добавляли, что за ту страну война и началась. Война, от которой старому миру настал конец (этот момент в деревне называли разными бранными словами).
Ой люди, ой дураки… Такой мир погубили. Сашка представлял себе, что там, на юге, наверно, были и пальмы, и ласковый океан, и слоны, и крокодилы, и бегемоты.
Отец деда Федора — Борис Игнатович — был героем войны с алтайцами. Повоевать предок старого Мельниченко успел уже здесь, в Сибири, когда город Подгорный выяснял отношения с прежним алтайским Заринском, которым управлял бандит Мазаев.
«Мазаем» детей пугали до сих пор, хотя его пристрелили полвека назад, а труп сожгли, как бешеную собаку или могильного упыря. Много он крови людям попортил: рабов держал, целые деревни вырезал. Победа далась тогда ценой разрушения Подгорного, а выжившие объединились в Заринске, который уже стали называть новым. А уже вокруг того сформовалось их «государство», частью которого была и Прокопа.
Тот Борис Мельниченко давно умер, но потомки его здравствовали, и было их не счесть.
Понятно, почему старший конюх (дед за глаза называл его конюшим, на старый лад) встретил Сашку ворчанием — в эти дни у него было много работы. Надо было подготовить лошадей и телеги к долгому путешествию. В помощь ему придали четверых мужиков и двух парней Сашиных лет. «Больше не возьму, у остальных руки кривые и под хер заточены», — отмахивался Федор от другой помощи. И все равно было видно, что трудятся они с зари и уже запарились.
Они как раз ставили подкову на копыта норовистой вороной кобылы Кусаки, про которую Сашка знал, что она имела нехорошую привычку хватать зубами за руки и за ноги. А одному мужику она на днях хвостом чуть глаз не выбила. Лошади это умеют. Как и коровы, которым привычно мух отгонять.
Дед Федор был опытный и умел и полечить четвероногую скотину, и забить без мучений, когда той приходил черед. Из стариков некоторые почему-то конину не любили, как и собачатину. Но они были не в той ситуации, чтоб давать хотя бы кусочку мяса пропасть. Правда, разделывать туши поручали не ему, а Пустырнику.
Узнав о цели Сашкиного визита и вспомнив о приказе вождя, тележный и лошадиный мастер смягчился и стал более расторопным. Вскоре телега с высокими металлическими бортами и резиновыми колесами была выкачена на площадку перед конюшенными сараями. Он показал Младшему, как править телегой. Больше для порядка — конечно, тот и сам умел это делать. Чувствовалось, что он дает ему эту вещь и животину, как говорится, скрипя сердцем.
— Ты за нее отвечаешь, — погрозил главный конюх пальцем. — Смотри не упарь ее. И ноги не сбей. И уздой пасть не порви. По камням не ехай. И стекло шоб не попалось. Ехай по Гагарина. По Ноградской не смей. Там обломков до хренища.
Это потому что там до войны автомобильное движение плотное было, а на Гагарине — нет, смекнул Младший.
Рессорная телега была хороша, с крепкими шинами, и по нормальной дороге она могла идти ровно, как автомобиль. На борту еще виднелись красные буквы-иероглифы на металле, из которого поставили заплатки. Чернушка была хоть и старая, но крепкая кобыла. Ей, чтоб перевезти груз, который поместится в эту телегу, пара была не нужна. Править лошадкой тоже было одно удовольствие — после стольких лет на службе у людей она была умная и послушная, как человек.
Сашка вспомнил, как бабушка смеялась, когда дед впервые произнес при ней выражение «править лошадью»: «Да ты просто Наполеон. А курами повелевать будешь?» Острая она была на язык — говорят, приходилась дочкой какому-то алтайскому мелкому вождю, который Мазаеву служил, но вовремя перебежал к победителям.

Дорога — довоенная, со следами асфальта — поднималась в гору. По правую руку на холме осталось бывшее Трамвайное управление: теперь там были конюшня, склады, медпункт, где принимали роды и лечили в меру сил от хворей, слесарка. Там же был пункт общего сбора, откуда они скоро поедут в неизвестность. В депо, похожем на ангар, были сложены ящики, мешки, коробки, прочие товары и материалы в таре и без. Это имущество общины. Свои вещи со дворов каждый повезет сам или с соседями, если безлошадный.
Там даже сидел в будке и сменялся четырежды в день караул из мужиков с ружьями. Все кругом свои — но мало ли? Впрочем, воровства у них уже много лет не было. Поэтому и стерегли караульщики из рук вон — и Сашу пропустили, только глаза скосив — коротали скучные часы, играя в замусоленные картишки. Оба были их соседи — один старый, другой зеленый и безусый.
По левую руку внизу в лощине раскинулись домики Прокопы. Именно этот склон когда-то спас их от ударной волны, а много позже сюда пришли переселенцы из Заринска, которым товарищ Богданов повелел жить здесь.
Кое-где еще вился дымок из труб, но жизнь в деревне уже замирала. Сашка почувствовал, как стиснуло у него сердце от мысли, что совсем скоро эти дома, где они прожили всю жизнь, будут такие же покинутые и пустые, как те, которые находились за холмом. Те, где люди не жили с самой войны.
Все эти годы деревня переваривала мертвый город, используя его остатки для своих нужд. Прорезиненная ткань рекламных плакатов покрывала крышу на их сарае — вместо брезента. Она обещала скидки на колбасу, телевизоры и шубы. На веранде стояли автомобильные кресла, а в доме — два офисных. Сама веранда была застеклена целыми трамвайными окнами с резиновыми уплотнителями. Готовые домашние стеклопакеты они тоже находили на складах и ставили себе в дома. Заборчики из городских парков были у них в огородах и палисадниках. Автоприцепы переделывались в телеги. Железо шло на кровли. И на всевозможные кустарные поделки. А чего они только не делали из покрышек… Многое из этого добра они оставят здесь. Отец установил предел для скарба, который каждая семья может взять с собой и распорядился, чтоб не брали того, что можно найти на новом месте.
Впервые про Войну, Ночь, Зиму и Мор Сашке рассказали, когда ему было четыре года. Надо же было как-то объяснить непоседе-мальчишке, почему те большие дома в девять этажей на горизонте стоят пустые и облезлые. А некоторые и вовсе полуразрушенные. Да и соседний поселок из таких же одноэтажных избушек стоял пустой, дома в нем были без стекол, с провалившимися крышами. А некоторые здания и вовсе почерневшие, горелые, а от других только камни кирпичи и фундаменты.
И таких пустых мест в окрестностях было гораздо, гораздо больше, чем мест, где люди имелись. Собственно, поблизости только в Прокопе люди и были, да еще в Киселевке, но она далековато.
«Почему там никто не живет? Можно мне посмотреть?» — имел он глупость в шесть годков спросить папу с мамой.
«Даже не думай туда ходить! Там уроды живут, живьем тебя сожрут. А еще там радиация. От нее выпадут волосы, и пиписька отвалится!», — поспешили ответить ему взрослые. Но Сашка хотел докопаться до правды. Вскоре он понял, что надо не спрашивать, а надо сходить так, чтоб никто не узнал.
Конечно, ни уродов-мутантов, ни радиации там не было. Мутантов совсем, а радиации — почти. Дед как-то подарил ему хитрую штуку — радиометр, научил ей пользоваться и объяснял, что за прошедшие с войны годы радиоактивная дрянь почти вся распалась, а та, которая не распалась — равномерно разошлась по всему свету. Даже туда, где ни одна ядреная бомба не упала. Защититься от нее так же невозможно, как перестать дышать.
Когда-то город делился на «районы». Их деревня вклинивалась в Рудничный район. Тот стоял частично порушенным, частично целым. Еще был Центральный. Тот был почти стерт с лица земли, поэтому интересного там было мало. Но даже там радиации было немного. И циферки на экранчике радиометра были совсем не страшными.
Но надо же было как-то внушить ему, несмышленышу, чтоб он к тем домам не бегал.
Он-то, конечно, став чуть постарше, не упускал случая туда забираться. Как и другие ребята. Поголовно, не взирая ни на какие запреты. Ведь там можно было найти столько интересного!

Ветер дул ему в лицо, и, надвинув капюшон на глаза, Младший был страшно горд, что выполняет ответственное задание. Первой вехой на маршруте, если не считать стоящую чуть в сторонке бывшую туберкулезную больницу, был Дэ-Ка. Большое завалившееся на бок здание Дома Культуры.
Как может Культура жить в доме, Сашка не представлял. Он знал, что культура — это правила, обычаи, умения, приличия. Как они могут поселиться в каменном здании? Или они там бродят по пустым коридорам, между облупленными стенами, по провалившемуся полу? Отголоски привычек прежних людей. Отец бы посмеялся над Сашкиной версией.
Распложено оно было так, что мимо не проедешь. Дороги здесь расходились. На юге были несколько заводов, заброшенные поселки, ничем не примечательные, и старое довоенное кладбище. На западе — район многоэтажных домов, так называемый Тырган. Ему надо было туда.
Здесь был приметный знак — Гора компутеров. Она была составлена из мониторов, ноутбуков, системных блоков, нагроможденных в виде пирамиды. Высотой метра три. Ее дед соорудил сам за пару дней очень давно, на тележках возил. Бабушка тогда крутила пальцем у виска, а он только посмеивался — говорил, это для истории, для вечности.
Сразу после Дэ-Ка надо было пересечь железную дорогу. Когда-то для этого существовал автомобильный мост, но он обвалился, уже после войны. И теперь надо было переезжать через пути там, где уклон был небольшим.
Умная кобыла не споткнулась, но повозку слегка тряхнуло, когда они переезжали через рельсы. Во многих местах те уже были скрыты землей. Сама железная дорога здесь напоминала тропу, густо поросшую кленами, которые поднимались вверх по обоим ее склонам. Клены в Прокопе были повсюду. Их можно было бы поместить на его герб и флаг. Ни одно дерево не росло так быстро и не занимало собой любой свободный пятачок. Краски осени — красные и желтые — оживляли город, делали его даже чуточку праздничным. Кроме кленов, вокруг были темно-желтые тополя, красные рябины, оранжевые дикие яблони, дававшими крохотные кислые плоды — откусишь и тут же выплюнешь.
Дальше можно было поехать двумя путями — по улице Гагарина и по Ноградской. Второй путь был сильнее загроможден остовами сгоревших машин, иногда сбившихся в причудливые кучи, иногда протаранивших стены домов и образовавших плотные заторы.
Здесь много чего можно было найти, но, помня наставление старого Мельниченко, Сашка осторожно потянул поводья и направил Чернушку в объезд поваленных рекламных щитов — по левой дороге, почти свободной, насколько хватало глаз. Только перевернутый трамвай и пара легковушек чернели вдали. Да стелились по дороге тяжелые провода с поваленных столбов, которые ни ветер, ни весеннее половодье так и не смогли унести.
Город мертвых показался бы постороннему мрачным, но Сашка здесь родился и вырос, и он его совершено не пугал. Светило солнышко, остатки асфальта были покрыты разноцветной палой листвой, которая еще не успела побуреть, и этот октябрьский день было довольно погожим. Но осень уже прозрачно намекала, что зима не за горами. Где-то за темными облаками на горизонте прятался дождь (к счастью, теперь не опасный), а может, и первый настоящий снежок.

Зима… Под ее знаком прошло почти все, что он мог вспомнить в своей недолгой жизни. В том, что Сашке упорно снилась зима, не было ничего удивительного. Странно было бы, если бы он увидел жаркое лето.
Зима была его первым воспоминанием.
Вот его несут, беспомощного и завернутого, как капуста. Несет, скорее всего, отец, а не мама — руки сильные, но грубоватые. А с неба падает снег. И мороз щиплет щеки. И кажется, что не его несут, а мир движется вокруг, разворачиваясь как полотно — черное с белыми крапинками. Крапинки — это снежинки и звезды.
А вот ему шесть лет, и его уже отпускают играть одного. Хотя и не разрешают отходить так далеко, как он хочет, и лазить по «пустырям». Но он же не трус и не девчонка и не может играть в песочнице, когда пацаны постарше осваивают дикие места, где нога человека не ступала! Правда, приглядывать за ним никто не будет, несмотря на наказ взрослых другим детям: глаз не спускать с малыша.
Вот так и случается, что в один из дней под его ногами проламывается тонкий ноябрьский лед и разверзается бездна. Он проваливается в дыру в асфальте, где раньше была крышка железного люка.
Была осень по календарю, но погода давно стояла зимняя и снега было сколько хочешь. Никто не заметил его исчезновения, и Сашка утонул бы, если бы не ухватился за кусок железной арматуры. Он чудом отделался мокрыми ногами и даже не простыл. Хотя мать боялась, что он подхватит воспаление легких.
«Каналолизационный люк» — сказали ему потом взрослые. С войны открытым стоял. И вот в эту «каналолизацию», которая раньше была нужна, чтоб грязную воду из кухонь и фекалии из сортиров выводить, а теперь стала просто системой полузатопленных колодцев, ям и пещер, он чуть не угодил.
Сейчас у них таких чудес не было. У большинства были простые выгребные ямы, да у некоторых удачно расположенных дворов стоки сливались по хитро уложенным трубам в большой овраг, который был достаточно глубок и наклонен, чтоб уносить их на безопасное расстояние. Вот и вся «каналолизация».
После внушения, направленного в основном на его старших товарищей, он до конца года сидел в своем дворе. А потом снова был переведен на более длинный «поводок».

А вот он чуть постарше, ему восемь, и Данилов-Младший уже участвует в битве не на жизнь, а насмерть. Идет то ли игра в снежки, то ли реконструкция одного из сражений прошлого. Бой идет за заснеженные руины заправочной станции. И злость в какой-то момент становится вполне настоящей.
«На тебе, гнида фашистская! Подыхай! Ур-а-а-а!»
Хрясь! Ледышка попалась кому-то под руку вместо снежка. А может и специально, в азарте, в запале.
Больно. И искры из глаз. Но хорошо, что в лоб, а не в висок и не в глаз. Да и в бровь было бы не очень приятно.
Хорошо, что никто из них не носил такую штуку, как «очки» — компьютеров у них не было, и даже книжек он тогда не читал (а другие вообще не читали). А один на всю деревню телевизор с «видаком» (дед говорил, что правильнее сказать «дивиди») смотрели издалека и получали по рукам даже за попытку дотронуться до старинной вещи своими «граблями» или «культяпками». Чинить такие штуки умел в деревне всего один человек, с тех пор как умер старый Петрович — дядя Слава. Он собирал транзисторы-резисторы и прочие запчастики по подвалам города. Мастеру было уже за шестьдесят, да и нормальные запчастики было найти все труднее. За них он даже давал детворе небольшие куски свекольного сахара. Поэтому «ящик» вместе с «видаком» и «мафоном» доживали свои последние годы.
А битв впереди будет много. Есть еще развалины обогатительных фабрик и заводов. Зимой воевали в основном твердыми снежками и ледышками, а летом — в самодельных «брониках», с пластмассовыми и деревянными автоматами и гранатометами. Иногда даже находили оружие, стреляющее пластмассовыми шариками до синяков. Но радость была недолгой — шарики заканчивались, а пружины и пневматические механизмы портились. Взрослую охотничью пневматику, из которой можно крысу или ворону убить, они на битвы не брали. За это умнику подбили бы глаз.
Но и здесь зима побеждала лето. На одну битву в «зеленке» приходилось пять в снегах.

А вот ему десять лет, и он уже вовсю читает книжки, но никакая наука не идет ему впрок. Как и другим ребятам, Сашке-Младшему хочется осваивать большой мир и испытывать острые ощущения. Где уж тут усидишь на безопасном пятачке земли возле завалинки? Что там, на кошек смотреть или как банки сушатся на заборе?
К зимнему периоду относится освоение ими более дальних районов. Тоже заснеженных и заледенелых. Здесь же в одном из подъездов будет и первая проба алкоголя из перегонного аппарата (картошка шла на разные надобности, но этой в деревне старались не злоупотреблять, а тех, кто сильно усердствовал, считали больными на голову). Первая — она же последняя. Смысла травить себя дрянью он не увидел, в отличие от других. А от затяжки самодельной «сигаретой» с табаком-самосадом он и вовсе отказался, как ни подбивали его на это старшие товарищи.
А в январе в том же году они открыли для себя экстремальный зимний спорт.
«Мы пошли на горку» — говорили они родителям и пропадали. А сами шли не на безопасный склон, который когда-то был насыпью, где проходили трамвайные рельсы, и имел внизу относительно ровное и широкое поле. Нет. Они шли дальше на юг, пока не оказывались перед Провалом. Так называл это место Сашкин дедушка. А вообще-то они звались «разрезы». Или карьеры. И было их несколько, но они находились близко один к другому. Когда-то там, по словам взрослых, добывали уголь, взрывая землю динамитом. Немудрено, что дедуля когда-то принял эти штуки за воронки от взрывов — больших, ядреных.
«Может, взрывы и расширили их, осыпали края, так что туда жилые дома ухнули, — говорил еще старый Петрович (пока был жив). — Но первоначально в них добывали уголек».
И вот они, семь пацанов (Сашка из них не самый младший, но самый мелкий), подложив под себя фанерки, гладкие доски или, еще лучше, листы железа… испытывали судьбу на благосклонность, а себя — на прочность. Скользили вниз со склонов так, чтоб ветер свистел в ушах, а душа уходила в пятки и вообще грозилась покинуть бренное тело.
Возле северной оконечности карьеров шли маршруты относительно безобидные, пологие, где вылететь с «трассы» было невозможно, а за спуском начиналась ровная терраса. Здесь они катались весь январь и февраль. Но это был только первый этап.
Проложенная по краю карьера дорожка шириной метров десять с лишним спускалась вниз по спирали, неправильным серпантином. В ранешние времена, говорили, по ней ездили огроменные самосвалы — грузовые машины размером с дом, уголь возили. Катиться по ней, пока лежал снег, было трудновато — слишком пологая. Только когда неделю постоит теплая погода, а потом ударит мороз — она схватывалась льдом и превращалась в «трассу экстра-класса».
Но надо ли говорить, как это было опасно! За время скоростного спуска успеешь с жизнью раз сто проститься, отталкиваясь ногами подальше от левого борта. Потому что в середке у этого карьера — бездна. Падать будешь — заскучать успеешь. И на дне не мягкий снежок, а каменные зубья. Хотя с такой высоты, наверно, и об снежок шею сломаешь.
Кое-где склоны карьера были не отвесные, а наклонные. Там можно было катиться напрямую вниз, хоть до самой сердцевины. Но на такой подвиг никто из них не отважился, хотя все друг друга подначивали.
«Успехов тебе в карьере» — такая кружка была у дедушки… Дед раскопал ее где-то на развалинах «Альбатроса». Ее очень берегли, она была удобной, потому что вмещала сразу пол-литра смородинового чая, который старый Данилов любил. А потом дядя Гоша ее разбил — она просто выпала из его огромных непослушных пальцев — и вдребезги. Было много криков, и Гоша причитал: «Не буду, не буду, не буду, не буду», а дед ползал и собирал, вздыхая, осколки.
Но пока она была целой, кружка часто становилась причиной ядовитых комментариев со стороны бабушки: «И какая у тебя карьера, старый? Огородника? Пугала огородного? — и она смеялась каркающим смехом вороны. — У тебя могут быть успехи разве что в песчаном карьере».
Почти на три месяца этот «скоростной слалом» вытеснил для них все виды зимнего отдыха. Это продолжалось до середины марта, который как всегда был холодный и снежный.
Нет, никто из них не свалился со стометровой высоты в пропасть. Трагедия настигла одного из их компании там, где никто ее не ждал.
«Пошли домой, от родаков влетит, — уговаривали они Славку Белова по прозвищу Белый. — Вон уже темно как у негра в ж…!»
Никто этих негров отродясь не видел, а выражение осталось (в Заринске на Масленицу каждый год сжигали черное обмазанное смолой чучело в звездно-полосатом цилиндре, товарищ Богданов его Обамой называл).
«Еще разок прокачусь и догоню. А вы валите», — пробурчал Белый презрительно. И они пошли по гребню холма, изредка оборачиваясь на него, устанавливающего свои самодельные санки на точке, где начинался длинный, но довольно пологий скат. И вот он оттолкнулся ногами и исчез из виду.
Славка был самый старший из них, и уже перерос их компашку. «Тебе баба нужна, чтоб было кому палку кинуть, а ты с малышней таскаешься», — смеялись над ним сверстники. Наверно, если бы он послушал их совета и пошел бы на поиски более взрослых удовольствий, то остался бы жив.
Они заподозрили неладное, когда прошло минут десять, а он так и не появился. Не зная, что делать, ребята подождали немного, а потом пошли искать. Нашли почти сразу. Заметили внизу на широкой «террасе», которую делил пополам занесенный снегом экскаватор, торчащие из сугроба черные валенки. Как они могли подумать, что те просто с него свалились?
Когда они достали его, он был синий и мёртвый как камень. С вытаращенными глазами и ртом, забитым снегом. Больше ничего они сделать для него не смогли. Славик пролежит там еще около часа, пока они, истошно вопя и размазывая сопли по лицу, сбегают за взрослыми. Сопли — не потому что жалко. А потому что страшно. Детство жестоко, в нем даже себя редко бывает жалко.
Всех выпороли — даже его, сынка вождя — ремнем, и заперли по домам на неделю. Больше они к Провалу не ходили и впредь катались совсем в других местах.
Уже когда Сашкино заключение подходило к концу, его пришел навестить дедушка. Сел на кровать и, глядя в сторону, в окно, произнес: «Иллюзия собственной неуязвимости — опасная вещь. Но она проходит с годами… у тех, кто доживает. А в молодости все мы верим Спинозе: „Вещь, которая определена Богом к какому-либо действию, не может сама себя сделать не определенной к нему“. Понимаешь, что это значит?»
«Нет», — Младший честно помогал головой, чувствуя, что его заводят в непролазные дебри.
«Это значит, что тот, кто еще не выполнил свое предназначение — не может умереть, — сказал дед, думая о чем-то своем. — Другой вопрос: а как нам узнать, выполнено ли наше предназначение, или только наполовину, или на восемьдесят процентов?.. Поэтому в любом случае, будь осторожен. Ты не представляешь, как ты нам дорог».
Сашка поморщился. Ему хотелось быть своим собственным, а не чьей-то хрустальной вазой. А еще хотелось чувствовать себя взрослым и сильным, а не тем, кто может убиться на ровном месте. Погибнуть позволительно, только если ты при этом перебил сотню-другую врагов, гору трупов навалив. При этом он чувствовал, что у них с дедом много общего. Больше, чем с кем-либо из живых и умерших.
А старик, между тем, еще не закончил:
«Доктор Смерть лечит все болезни. И денег не берет. И принимает всегда без очереди… Но самое страшное то, что побывавшие в его руках вначале остаются почти такими же , — в голосе деда сквозила застарелая боль, словно долго зревший нарыв прорвался наружу. — И это хуже, чем когда твой товарищ превратится в бифштекс от мины или гранаты. Ты можешь себя убедить, что это просто бифштекс, а не тот, с кем ты разговаривал или делил хлеб минуту назад. А вот когда смерть забирает свой улов, не уродуя тело, она страшна вдвойне… тем, что как будто издевается, показывая свою власть над плотью… Над всеми нами. И теми, кто пока еще жив… Знаешь, я много людей туда  отправил. И не все они были мразями. Главная проблема, когда кто-то умирает… не сама его смерть, а то, что мы, живые, остаемся с ней один на один».
После этого он поднялся, погладил внука по голове и, ничего больше не говоря, вышел.
Под знаком Костлявой прошла та зима, потому что, кроме Белого, еще четверо взрослых умерли — поровну от рака и от сердца. В числе вторых была мать этого парня. Сердце такая вещь — оно рвется и бьется.
Но дети Безносой никогда не боятся, не знают, как она близко. Были еще другие опасные игры. Были скользкие крыши — и не обязательно низеньких сараев и гаражей. Иногда жэдэ-вагонов, а иногда домов или фабричных корпусов. Но ангел-хранитель — как тут в него не поверишь? — исправно выполнял свою работу.
Так продолжалось до тех пор, пока на рубеже тринадцати и четырнадцати лет Младший не открыл для себя книги. И они на долгое время захватили его настолько, что он забыл об опасных прогулках и проделках. Книги были своего рода воротами в другие миры. Особенно его увлекали книги про героев, сражавшихся за свободу. Причем реальных, из истории Земли, или вымышленных — не важно. Робин Гуд, Тиль Уленшпигель и Панчо Вилья спокойно уживались с Полем Атрейдесом и Конаном Варваром. Видя его увлеченность, дед один раз даже шуткой предостерег его: «Как и пираты Карибского моря, все эти ребята кажутся такими классными только на бумаге. Не думаю, что я пригласил бы кого-то из них на чай».
Выдуманные миры затмили на время привлекательность рельсов и шоссе, ведущих в таинственную даль.
Аэропорт в Спиченково с его огромными железными конструкциями и взлетными полосами, огромным бочками для топлива размером с дом, а также другие далекие «объекты» пацаны осваивали уже без него, он к тому времени отстранился от компании. И правильно сделал. За аэропорт им тогда всем попало. Не за то, что подвергли себя риску (сначала они там чуть не угорели, а потом их чуть волки не сожрали) — теперь уже все были большие и отвечали за себя сами — а за то, что отлынивали от работы целых четыре дня, не спросив разрешения у взрослых.

Вот такими были, в двух словах, Сашкины зимние воспоминания. Их было еще много, таких вех: первый труд по расчистке снега во дворе, первая дальняя вылазка из города со взрослыми на лыжах, рыбалка на льду с отцом и первая охота на дичь крупнее голубя или вороны. И все они проходили в окружении снега, льда и холодного ветра.
А бывали еще аномалии. Тогда он неделями сидел дома, чувствуя страшное давление на оконное стекло, покрытое морозными узорами. Градусник врал, показывал свой минимум в минус сорок пять. В реальности бывало и до минус семидесяти. И пыхала весь день печка, сжирая и сжирая уголь ведрами, красная от жара.
Поэтому-то, говорили, в Сибири было так мало людей. Температура имела привычку опускаться внезапно. Вышел за ворота, подул ветерок, похолодало, ты начал задыхаться и упал в сугроб. Пошел снег — и вот уже замело тебя, будто и не было на свете. Весной оттаешь, найдут, если повезет. У кого была голова на плечах, те на юг или на восток ушли давно. На запад не шли. На западе, на Урале — смерть, это все знали. Хотя и про юг с востоком точно неизвестно. Никто же не возвращался.
А вот летних воспоминаний почти не было, и летних снов — тоже, хотя лето Сашка очень любил, любил запахи трав, тепло солнца, садовые и лесные ягоды. Наверно, потому что снег лежал восемь месяцев в году и временами выпадал и в остальные четыре.
Так он и вырос — на руинах, среди зимы, в которой были редкие перерывы, которые назывались «лето». Наверно, из-за того, что пролетало лето быстро. Только началось, успел искупаться разок, поесть клубники, шпиёнов у дороги пособирать (эти грибы прячутся у земли, фиг заметишь), поесть печеной на костре картошки или запеченного в глине голубя, а уже зима катит.
Взрослые говорили, что раньше леты были длиннее и теплее. «Раньше» — это слово, как заколдованное, всплывало в ответ на любые его расспросы про жизнь и мир вокруг него.
О причинах того, что время было поделено на «раньше» и «сейчас», взрослые рассказывали ему очень смутно и скупо.
«Упала бонба, и всем пришел трындец», — отвечал папа.
Уже лет в семь он захотел услышать более обстоятельный рассказ
«Иди к деду, — сказала мама, которой оставалось жить на этом свете всего один год. — Никто лучше него не расскажет».
Так он и сделал.

* * *

Вдалеке справа показались развалины ТэЦэ. Или, другими словами, «Оптимы». С виду всего лишь большая груда камней и плит, но дед много рассказывал про это место. Как-то оно было связано с его прошлым. Упоминал он и Мясника. Вроде бы после войны они оба там проживали некоторое время в небольшой общине уцелевших, которая в том районе обитала, вокруг «Оптимы», и кормилась с нее. Погибли эти люди от ракеты — махонькой, но упавшей прямо им на голову. Почти все погибли.
Когда сюда пришли ссыльные из Заринска, на всю Прокопу они нашли едва ли полсотни семей. Те агрессии не проявляли, но выглядели ужасно убого. Еще человек двадцать пришли из района бывшего Зенковского парка, где они кое-как перебивались огородами и рыбной ловлей.
Поскольку приезжих было гораздо больше и материально они были обеспечены куда лучше, эти люди быстро среди них растворились, и хотя, как говорил дед, им два шага оставалось до каменного века, через год ни по привычкам, ни по внешнему виду уже нельзя было отличить одних от других. Из коренных прокопчан, которые всю Зиму от начала до конца здесь просидели, происходили их соседи Зенковы. Те даже говорили, что район и парк в честь их предка названы.

Повозка ехала плавно, и Сашка представлял себя водителем автомобиля или тяжелого грузовика. Даже остановился перед черным светофором, сказав Чернушке: «Тпру!». Лошадь покосилась на него своими умными глазами и фыркнула. «Ну и дурак же ты», — наверное, хотела сказать она.
Они свернули налево и доехали до кинотеатра «Орбита». От того уже почти ничего не осталось. Он пережил войну и долго стоял с виду нетронутый, но случившееся пять лет назад небольшое землетрясение обрушило его фасад — видно было осевшие, провалившиеся перекрытия.
Здесь надо было съезжать с автомобильной дороги на пешеходный тротуар. Карты у Сашки не было, она была ему не нужна. Он мог бы ориентироваться здесь с завязанными глазами.
Существовала и другая дорога до хутора Пустырника. Если бы он поехал прямо, то через пару минут достиг бы двухэтажной бетонной коробки под названием «Фаворит», зажатой между стоящих углом двух высоких домов.
У «Фаворита» можно было повернуть направо, а можно было ехать прямо, и свернуть потом. Но и там, и там было слишком много машин и обломков. Дорога через Аллею была чуть длиннее, но безопаснее.
Он проехал всего в десяти метрах от кинотеатра. Ползучие растения уже заняли здание, а переносимые ветром семена трав и даже кустарников пустили корни на уступах проломленной крыши.
Теперь по левому борту нарисовался второй ТэЦэ — «Альбатрос», который сохранился чуть лучше, чем «Оптима». Даже можно было разглядеть буквы вывески — они рядом валялись, на стоянке, придавив пару машин. Сашка там часто рылся, находил интересные вещи. Все мальчишки там рылись.
Из-за «Альбатроса» выглядывал длинный-предлинный железнобетонный дом, который назывался «китайской стеной».
В детстве Саша думал, что китайцы — это маленькие эльфы, которые жили до войны. Целыми днями сидели они и мастерили разные вещи. И понаделали их такую кучу, что завалили ими всю Землю. Ведь даже сейчас почти все, что можно взять в руки или надеть, окажется изготовленным китайцами. Но дом, как говорил дед, к китайцам отношения не имеет. Его так прозвали только потому, что он похож на огромную стену, которая в Китае стоит. Те построили ее давным-давно, чтоб от набегов конных варваров защищаться. Вот бы увидеть это когда-нибудь…
В городе были и другие крупные ТэЦэ: «Полоса» и «Победа». И повсюду в других городах, где они побывали, эти огромные коробки отмечали их путь. Даже имена их иногда совпадали, как будто у прежних недоставало фантазии дать им разные названия. Сашка не представлял себе, сколько должно быть жителей, чтоб им требовались такая куча огромных рынков. В некоторых, если хорошо поискать, можно было до сих пор найти предметы, которыми можно жилище украсить. Одежду и обувь — нет. Только сырье для портных и сапожников. Но сейчас ему было не до этого.

Здесь начиналась Аллея Героев, которую поселяне почему-то чаще называли откуда-то взявшимся словом Бродвей. Это был действительно широкий («broad») путь («way»), прямой как стрела и свободный от заторов, с зеленью по обе стороны. Когда-то в этих елях, соснах и лиственницах водились белки, но их, говорят, всех съели Зимой, а новые так и не прибежали.
Хотя на белку он бы пулю тратить не стал. Но может, встретится заяц. Жалко, конечно, ушастого, любая тварюшка ведь жить хочет, но шкурка и мясо были бы каким-никаким трофеем.
Дорога была ровная, одно удовольствие. «Здесь перед самой войной положили хороший асфальт к приезду главного херра из Москвы, — вспомнил он слова дедушки. — Слой бетона, слой асфальта. Поэтому и держится до сих пор».
В середине аллеи на покрывавшей асфальт тут и там земле можно было разглядеть следы от телег. А вдоль края раньше была разметка велосипедной дорожки, но стерлась давно. Тут ездили довольно часто — кроме пустырникового, дальше за Микрорайонами располагались еще два хутора. Но там жили не бирюки, а семьи.
Тут можно было отпустить поводья и предоставить лошади везти себя на протяжении пары километров, а самому только поглядывать по сторонам. Здесь все было зеленое — деревья росли в основном хвойные. Будто в настоящий лес попал. Они подступали к дороге совсем близко, тесно смыкались, но прорасти через толстый асфальт пока не могли. Это оказалось под силу только чахлым кустикам все того же клена и сорной траве.
Но если дорога еще отстаивала себя, то обочины полностью заросли высокими травами и кустарниками, а за узкой опушкой сразу начиналась непролазная чаща. И не скажешь, что лесок этот когда-то посадили люди.
Бывший парк летом напоминал настоящие джунгли, через которые можно было только прорубаться, но идущие через него тропинки были еще узнаваемы.
Среди растительности преобладала колючая — осот, чертополох, крапива, словно намекая человеку, что ему здесь не рады. Вездесущий одуванчик пробивался через любую трещину. Кое-где асфальт на этих дорожках скрылся под наносами земли, а земля была стянута желтым травяным покровом. Осень уже вступила в свои права, и трава успела основательно пожухнуть.
И хотя для Сашки, как и для всех родившихся после войны, ничего гнетущего в развалинах не было, зеленые массивы радовали его глаз сильнее.

Аллея пролетела мимо него быстро и незаметно. Данилов-младший даже не запомнил, как проезжал мимо боевой техники, выставленной тут когда-то давно на обозрение. А жаль, ему всегда нравились броневики и танки. Наверно, уснул на несколько минут. Меньше надо было читать ночью книжек про тварей и мутантов.
Впрочем, для тварей, хотя бы и двуногих, у него было с собой ружье, которое ему прямо не терпелось опробовать. Он бы даже был рад встрече. Но нет. Какие тут твари? Волк-одиночка не нападет, а стае тут сейчас делать нечего. Волки умнее собак. Добыча есть и подальше от города, более доступная и безоружная. Тут разве что собаку бродячую встретишь, но та сама убежит, потому что научена. А первой нападет разве что бешеная, но таких давно не видели. Он, конечно, живо представил себе псину, с морды которой свисают клочья пены. И то, как она выбегает прямо на дорожку, и как пугается лошадь, и несет не разбирая дороги, а он, вываливаясь из повозки, подбирает ружье и чудом успевает всадить в оскаленную слюнявую пасть пулю 12-го калибра… Хотя кровищей забрызгает… Но нет. Даже такие опасности в Прокопе теперь было трудно найти.
Цокали подкованные копыта по асфальту. Катились по лужам упругие колеса.
Впереди открывался вид на проспект Строителей, куда Аллея вливалась как тонкий ручеек — в широкую реку. Это место нравилось ему гораздо меньше. Здесь уже нет зеленых елей. Только дома-исполины из железнобетона, насколько хватает глаз, в обе стороны. Многие из них были разрушены, другие лишь накренились. Даже сейчас они внушали уважение. Сашка терялся рядом с ними и казался самому себе муравьем. Раньше ему не верилось, что людям по силам такая работа.
«Они не вручную это делали, — объяснял дед. — У них было много техники. И ты… ты еще не видел действительно больших зданий. Есть города… по сравнению с которыми наш Прокопьевск — просто деревня. И там были… а может, и стоят до сих пор дома не в двенадцать, а в сто двадцать этажей. И торговые центры в три и даже в пять раз больше этих сараев».
И еще здесь надо было объезжать машины. В некоторых сидели скелеты. Были среди молодняка отморозки, которые с костями разные шутки выделывали. Но взрослые за это пороли страшно.
Впрочем, он быстро вывел свою телегу на пешеходную полосу между двумя «половинками» проспекта. Здесь уже было чище. Надо было только с лавочками не столкнуться, на которых когда-то отдыхали люди. На некоторых скамейках даже можно было разглядеть, где именно сидели — там краска не обгорела и след остался, будто отпечатанный. Кости здесь убрали давно. На каждом субботнике убирали, и за сорок лет на этом маршруте все вычистили. Но без фанатизма — в дома не лезли, не тревожили покой. Там уже останки считай погребенные. И на другие, дальние улицы не ходили.
Хотя нет-нет да и попадутся на пути черепок, голень, берцовая кость. Но Сашка на это смотрел более чем спокойно. Ему было смешно в дедовских книжках читать про героев, которых от этого в дрожь бросало и на грустные мысли наводило.
Он здесь вырос. Это его родина. А кости — лишь один из предметов в интерьере его дома.
Вот товарищ Богданов, говорят, под старость начал устраивать своим подданным из Заринска выездные субботники. Каждый год на неделю перед Радуницей — днем поминовения усопших — выезжали они в один из ближайших населенных пунктов и всю неделю искали скелеты и кости, погребали, зарывали. А потом служили в походной авто-церкви заупокойный молебен по убиенным и шли по главной улице пустого городка с крестным ходом. Впереди сам товарищ Богданов и весь священнический клир — с хоругвями и иконами. Говорят, в глазах правителя стояли слезы. То ли скорби, то ли благоговения.

Повозка проезжала мимо Солнечного Городка. Отсюда было видно лежащее на боку колесо обозрения, некоторые кабинки были в воде и проржавели до основания, через них проросли деревца. Чертово колесо, так его еще называли, ничего демонического в себе не скрывало.
Сюда, в парк аттракционов, дети ходили часто. Катались на паровозике (шестеро толкали вагончик, двое ехали). Одну из маленьких каруселей даже ненадолго запустили, починив мотор и запитав от ветрогенератора. Уж чего, а ветра на Горе Ветров было в достатке. Целых два сезона она проработала, пока втулка у генератора не накрылась. Чуть дольше протянула пара электрических машинок. Но они продолжали сюда ходить — тут было забавно.
Еще два километра дороги остались позади. В прежнее время это было четыре автобусных остановки. И еще пара ТэЦэ, названия которых он забыл. Где люди только деньги брали, чтоб в них покупать, интересно?
Теперь слева на замощенном плитками пятачке можно было разглядеть фонтан, который был заполнен покрытой ряской стоячей водой, в ней плавали опавшие листья и разный сор. Вокруг валялись поваленные статуи. И скамейки там тоже были.
Справа стоял Старый Замок. Большое краснокирпичное здание совсем было не похоже на древний замок с башенками, какие Сашка видел на картинках. Но так оно раньше называлось. А вообще это был банк. Или даже Банк-Где-Деньги-Лежали.
Про деньги Сашка уяснил хорошо: счастлив в прежнем мире был тот, у кого они были, и горька была жизнь того, у кого их было мало. Деньги людям в руки выдавали Банкоматы. А в Банкоматы их привозили из банков специальные люди, вооруженные автоматами, в бронежилетах и на бронированных тачках. Это чтоб бандиты не забрали. Хотя дед говорил, что те, кто этими банками командовали, самыми главными бандитами и были.
Еще дедушка говорил, что в экономике деньги циркулировали, как вода в водопроводе или как дерьмо в канализации. Как это, Сашка с трудом представлял. Наверное, по трубкам текли. Дед пытался ему объяснить, но так и не досказал. Деньги бывали из бумаги и из металла. Бумажные давно истрепались, хотя вначале их были груды.
Металлическими блестяшками они все детство играли. В «бизнес». Девчонки продавали друг дружке ширпотреб, иногда заполняя каракулями «бухгалтерию». Даже кассовый аппарат у них был. А пацаны вели дела попроще: в лотках и палатках «продавали» оружие, пластмассовые автоматы и броники из металлических цепей и пластин, самодельные ножи… Все без бумажек, но с обязательным торгом. Продавали и настоящие гильзы. Знали, что и у взрослых патроны были важным средством обмена.
Важным, да не главным. Их чаще использовали в торге между деревнями. Поштучно — редко. Не каждый рискнет зарядить в обойму патроны, прошедшие через десятки рук. Не проверять же каждый — может, там вместо пороха песок внутри пересыпается?
Старики смотрели эти на игры со смесью усмешки и тоски. Но запрещать было бесполезно, как и запрещать играть в «красивую жизнь». С «апартаментами» в заброшенных домах на самом верхнем этаже, с машинами, которые никуда не поедут, но которые можно разукрасить и разрисовать, с довоенными вещами, назначение которых детвора не всегда понимала.
В деревне у них денег не было. Внутри общины вещи и продукты или делились по-братски, исходя из того, сколько кому нужно, или давались за заслуги. Или, реже, менялись. А за ее пределами — с Киселевкой и случайными гостями шел только равный обмен. Хотя с киселевцами как соседями еще бывало иногда взаимное дарение. А Заринску они платили Налоги. Получая от него (но не взамен, а от щедрот) Субсидии. Первые из года в год росли, а вторые уменьшались. И все это прекрасно существовало без валюты, в натурном виде…
А теперь, обогнув Старый Замок — вперед до упора по улице Обручева, до самого конца. Здесь здания сойдутся, как утесы, и тебе кажется, что едешь ты по дну ущелья. Того и гляди рухнут на голову. Но не рухнут. Точнее, вероятность, как говорил дед, пренебрежимо маленькая. И пилить мимо них надо, пока не выедешь снова на открытый простор и впереди не замаячат гаражи. Вот и конец Микрорайонам. Рядом с этими гаражами (которые уже к улице Есенина относились) — и стоит одинокий Пустырников дом.

Глава 3. Пустырник

Когда-то людей на Земле было больше. Гораздо больше. Не протолкнуться. Они понаделали машин, застроили все городами с высоченными домами. На Земле были разные страны. Люди говорили на разных языках. Может, поэтому они так плохо понимали друг друга и так часто ссорились.
«Сейчас» — это был для Сашки мир, где они сажали картошку, топили печку, по субботам мылись в бане, а на дрова разбирали старые постройки.
А раньше. Раньше все было совсем иначе, почти как в сказках.
Естественно, Младший задавал дедушке вопросы про «раньше».
Кому еще задавать, если не ему? У них с дедом даже имя было одно на двоих — Александр. И если других взрослых, даже не таких старых, часто называли еще и по отчеству, то дед это не любил. Сошлись они на «деда Саша».
Вечерами дедушка иногда сидел за своей пишущей машинкой. Часто Младший, бывая у них в гостях, подходил к нему, заглядывал через плечо и смотрел, как лист бумаги покрывается черными буковками. Это казалось ему каким-то удивительным волшебством.
— Почему это произошло, деда? — спросил он его несколько лет назад, когда прибежал со двора, где бегал с другими ребятишками, играя в «войнушку». Но, внезапно, как с ним это бывало, потерял интерес к игре, будто о чем-то вспомнил.
— Ну, это долгий разговор, — дед усадил его на диванчик, налил чаю и дал корявый пряник с глазурью, который сам испек. — Я уже рассказывал тебе про Россию, про Америку, про то, какое оружие у них и у нас было. Теперь расскажу про штуку под названием «ядерная зима». В один прекрасный августовский день… такой же, как сейчас… упала бомба. Вернее, ракета. И не одна, а тысячи. Представь взрыв толовой шашки. Ты видел, как твой папа глушит рыбу на речке? Вот если взять тысячу раз по тысячу таких шашек… и будет слабое подобие всего одного взрыва атомной бомбы. А там, где произошел взрыв, возникла воздушная ударная волна, которая повалила и разрушила все вокруг, и радиация, про которую ты уже все знаешь, и высокая температура. Очень высокая. Вспышка. А от этой вспышки загорелось все, что может гореть. Представь себе, что будет, если поджечь что-нибудь. Дым и гарь. Представь чад от горящей пластиковой бутылки. Или от покрышки, в которой у нас устроена клумба. Или даже от сгоревшего пряника. А теперь представь, что сгорело пять миллиардов таких пряников. И два миллиарда покрышек. Пепел поднимался вверх, висел там в виде туч и закрывал солнце. Меньше солнечного света — меньше тепла. Наступила ночь и зима, которая на нашей широте… в Сибири… длилась почти десять месяцев. Растения почти все погибли. Животные тоже. Стало холодно и не стало еды. А из людей выжил, наверно, один из ста. В наших краях. Но и в других, скорее всего, тоже. А может и еще меньше. Там люди не так к холодам привычны. Да и было бы у них все хорошо — оттуда уже к нам бы прилетели.
— Нет, деда, — покачал головой малыш. — Ты не понял. Я не про оружие. И не про зиму. Я про то, почему  они это сделали.
О том, как  именно это произошло, Сашка уже к тому времени знал достаточно.
— А ведь верно, — дед почесал в затылке, откусывая пряник. Внутри у того было яблочное повидло. — Хороший вопрос. Почему же случилась война? — повторил он еще раз.
Он поднялся со своего кресла и подошел к письменному столу.
— Видишь эту полку, — полка тяжело нависала над полированной столешницей, на ней стояло около тридцати книг, и в ярких суперобложках, и в строгих однотонных. — Это книги про конец света. Я их когда-то коллекционировал. Собирал. Видишь? Здесь написано много о том, как  и почему . Но это вымысел, который люди изобрели, потому что боялись апокалипсиса и в то же время втайне его хотели… потому что жизни они боялись больше. А вот правды нет ни в одной из книг. Кроме той, которую я сейчас пишу… Вернее, всей правды не могу рассказать даже я. Только свою часть правды.
Например, никто уже не скажет точно, кто первый начал. И для чего. Они… я имею в виду пиндосов… конечно, сволочи, но у них должны были быть на это причины. Мы ведь тоже были не сахар. Начали, скорее всего, они. Но могли хотеть и мы… просто нас опередили. Я был тогда совсем молодым и чувствовал, как что-то неладное происходит. Не только у нас. На всей планете. Как у людей сознание мутнеет и крыша едет. Как они начинают видеть в другом не человека, а насекомое. Давай, внучок, я покажу тебе кое-что.
Дед сдернул накидку из белой ткани с прямоугольной штуки, стоявшей на столе. Полетела пыль, заставив обоих зачихать.
— Извини, это прах веков. Пару лет к нему не подходили.
Этот телевизор был совсем небольшой. Сашка к тому времени видел экземпляры размером со стену и удивлялся, почему не пытались чинить и использовать их. Дед отвечал, что «плазма» слишком много энергии жрет, и солнечных элементов на крыше может не хватить. Да и загорится — проблем не оберешься. Температура там под тыщу градусов внутри. Поэтому экраном придется довольствоваться маленьким.
— Посмотрим, включится ли эта старая развалина… только это монитор, а не телевизор.
Дед смахнул паутину. Нажал кнопку на корпусе видака (как его там правильно, «дисиди?»), оттуда, как язык, выехал маленький лоток, который бабушка называла «подставкой для кофе». Дед вставил в него исцарапанный диск, который он достал из пластикового конверта. Перед этим он долго плевал на его поверхность и протирал платком, пока там не осталось ни одного развода и пятнышка грязи. Но царапины не исчезли.
— Давненько я его не доставал. Дети покарябали… — пояснил он. — Да не ты, а папка твой. И Гоша… тот вообще зубами грыз.
Он нажал кнопку еще раз и диск с шуршанием исчез внутри чудо-машины. Прибор начал трещать, дрынькать, дзынькать, но на экране так ничего и не появилось.
— Еж твою мать… Сиди, попробую последний способ, — дед вышел из комнаты и вернулся с коричневым бруском мыла. Намазал им диск с нижней стороны, поставил… и он заработал! Экран зажегся синим, уже появилась заставка «(Loading disk)», когда внезапно экран погас вновь, но уже без треска.
— Это я виноват… контакт отошел, — дед убрал ладонь с корпуса видака и начал колдовать над шнуром. Он прижимал разъем то вправо, то влево, но это не помогло.
— Ага. Проблема находится между стулом и монитором. Это программистский юмор, ты не поймешь… Дело не в штекере, а в порыве провода… — он отлепил старый кусок изоленты в середине шнура и по новой скрутил проводки в месте обрыва. И снова замотал лентой.
Все это время дед шептал себе под нос какие-то заклинания. И чудо случилось. Экран ожил.
Если бы бабушка это видела, она бы накостыляла деду за то, что знакомит ребенка с такими ужасами. Но тот считал, что Сашка должен это видеть. Когда изображения закончились… изображения, которые могли бы заставить волосы шевелиться на голове… начался текст. Его страницы сменялись достаточно медленно, и Младший успевал все прочитать. Там были цифры. Количество ракет, подлодок, самолетов — «задействованных». В чем? Это и так понятно.
Мегатонны. Миллионы человек погибших по дням, по странам и городам, медленно складывающиеся в миллиарды. Дальше было про изменения климата. Про падение температуры.
— Это приблизительные данные, — произнес дед. — Это мы нашли на диске в Ямантау. Полнее данных просто нет.
Цифры закончились, минуту держался белый экран. А потом вдруг пошли какие-то отрывки из текста, напечатанного крупным шрифтом.
Младшему бросились в глаза несколько хлестких фраз, из которых он, правда, мало что понял. Кто такие «жиды» и «пиндосы» он еще мог представить, но кто такие «гомосеки» было за гранью его понимания.

«Да пусть эти абажуры валят в свой Израиль, у себя в синагоге свои „марши несогласных“ проводят. Скоро жыдов порхатых по всему миру резать будут. И поделом».
«И гомосеков тоже».
«Ага. Арабы их неслабо стреляют и взрывают. И хоть они и чуркобесы, в этом их можно только поддержать».
«Надо не шестерок амеровских бомбить. Надо долбануть по Йеллоустонскому вулкану. Превентивно. Для этого подойдет боеголовка на сто мегатонн. Вывести на орбиту „Протоном“ и шарахнуть оттуда. Пиндосское ПВО против нее бессильно. Сам взрыв будет иметь мощность две тысячи мегатонн! И нет Большого Шайтана. А миру с наглой рожей, как они сами всегда врут, скажем, что астероид прилетел».
«Да дался вам этот вулкан? Он и мухи не убьет. Надо реалистами быть и бомбить разлом Сан-Андреас в Калифорнии, а еще взорвать ядерные фугасы в районе восточного и западного побережий. И будет вместо пиндосов вторая Атлантида».
«Дело говоришь, дружбан. Нам на одной планете с ними тесно. Или мы их, или они нас».

Рядом с текстом была картинка оскалившего зубы медведя, явно собирающегося прыгнуть.
— Я тебе уже рассказывал про Интернет, — пояснил дед, тяжело опускаясь на стул. — Так вот, в нем была такая штука как «социальные сети», были «форумы». Там люди знакомились, общались, делились мнениями… и спорили. В последние годы очень много спорили. О том, куда идти стране… да и всему миру. Я сохранил для потомков то, о чем они говорили. Конкретно эти строки — принадлежали сурвайверам, друзьям и соратникам товарища Богданова. Я взял это из архива на их сервере. Так говорили не только они… но я сохранил именно их слова, потому что они пережили. А погибшие в огне срама не имут, и не нам их судить.
— А кто такие сурвайверы, деда? — переспросил Младший.
— Мы их чаще звали «выживальщики». Специалисты по выживанию в катаклизмах, которые готовились, верили… а может, втайне надеялись, что цивилизация погибнет. Так себя называл товарищ Владимир Богданов с друзьями, когда он еще не был правителем… Это смелые люди, в боях против Мазаева они были в первых рядах. Тут ничего плохого не скажешь… Может, если бы не они, я бы с тобой не разговаривал. Но в головах до ядерной войны у них было черт знает что. В человеке всегда сочетается много разного… Чтобы взвесить их души, апостолу Петру понадобятся атомные весы и много квантовых гирек.
Сашка понимал от силы три четверти из того, что говорилось, но стеснялся переспросить. А старик продолжал:
— Помнишь, я тебе говорил про майора Демьянова и убежище в Академгородке? Так вот сурвайверы присоединились к ним еще там, на втором месяце после… или третьем… память меня уже подводит. А первые дни войны они пересидели в своем укрытии, где они запасли все необходимое. Они его звали «гнездом». Этих людей уже тоже нет. Кто на войне с алтайцами погиб, кто сам умер… Но когда я эти строки печатал, многие были живы. И я эти строки покрыл пластиком на специальной машинке, чтоб дольше сохранились. Если не царапать и не ломать, буквы должны сохраниться на тысячи лет. Я хочу, чтоб все это видели одновременно с фотографиями последствий. Может, детям, которые только научились читать, знать это рано. Но взрослые это хотя бы раз в жизни прочесть должны. Все значительно сложнее… чем ты привык думать. Мы не были невинными овечками, о нет… Некоторые люди здесь… тоже хотели войны. Именно ядерной. Ждали ее. Хотели убивать. Радовались чужим катастрофам и бойням. Радовались как дети, когда умирал или погибал неприятный им деятель. Не все в нашей стране были такими… и не большинство… но достаточное количество. А большинство были хорошими и честными… но кучка негодяев управляла ими, как ослами — с помощью морковки.
Он перевел дыхание. Лицо его покраснело, старик расстегнул воротник. Младший на мгновение даже испугался, как бы деда не хватил удар. Но тот вскоре пришел в себя и остыл, выпив кружку холодной воды.
— Я знаю, для тебя… это может показаться нормальным. Потому что ты дикарь, почти как Пятница из книжки. «Мы их съели — добро, они нас съели — зло». Но мы росли в другое время. Тогда человечество хоть и спотыкалось, но шло вперед. Развивались технологии, росла экономика, худо-бедно улучшалось благосостояние… Да, мир был несправедлив и лжив, но если позади была тьма средневековья, то впереди можно было разглядеть свет. И я долго не мог понять, откуда взялся такой реванш первобытности. Конечно, не только у нас в России. Много где. Как будто внутренняя обезьяна, которую долго загоняли в клетку, вдруг сбила замок и вырвалась на волю — все ломать и куролесить. Думаю, мы тоже могли начать ту войну. Но… мне легче от того, что это сделали не мы. Иначе не знаю, как смог бы я жить сейчас. Те, за океаном, в истерике не бились. Надо было им — просто бомбили. Спокойно и до основания. Я не говорю, что не было крови у них на руках, что ими не двигала жажда наживы. Но вот что я скажу… для танго нужны двое. И наверняка для нашей страны была дорога, как этой войны можно было бы избежать. Я не про капитуляцию. Я про разумную и взвешенную линию поведения. Можно было хотя бы чужие авианосцы каждый день истребителями не провоцировать. Я про то, чтоб быть примером для других, а не пугалом. Чтоб культивировать в себе лучшее, а не плохое… Чтоб в мирном труде соревноваться, а не в колониальных войнах. А в результате получилось в точности, как у новосибирцев с алтайцами… Хотя нет. Даже эта аналогия хромает. Выродка Мазаева мы ничем не провоцировали. Он сам напал, чтоб нас ограбить и поработить.

Про войну жителей Подгорного с прежним Заринском и про объединение выживших из этих городов Младший уже знал, но дед рассказывал скупо, без всяких кровавых подробностей, которые Младшему были ой как интересны.
«Вот бы поучаствовать в таком », — Сашка не произносил этой фразы вслух, но хищный блеск глаз было трудно скрыть, да и восхищение, должно быть, настолько хорошо читалось на его лице, что дед поморщился.
— Чур тебя! Дуралей. Надеюсь, тебе в жизни придется стрелять только в белок и зайцев. Максимум — в волков. Никогда не заказывай у судьбы приключения. Я тоже когда-то мечтал… о свободе на баррикадах. Или на руинах, — губы старика сложились в грустную улыбку. — Боюсь, небо поняло меня… слишком буквально.
Да, дедушка явно часто возвращался мыслями к той войне. Не к мировой, в которую не воевал, а спасался простым беженцем, а к их местной. Несколько раз, когда Сашка оставался у них с бабушкой, то сквозь сон слышал, как ближе к полуночи старик начинал бормотать во сне и ворочаться на своем жестком матрасе. Глаза его в эти моменты были закрыты, а дыхание становилось частым и прерывистым.
«Да пристрелите меня сразу, — вдруг начинал он причитать умоляюще. — Вам-то какая разница? Пристрелите!»
А то вдруг злобно бормотал: «Вон он в окне! Мочи его, Витек! Мочи козла!»
Бабушка в таких случаях пихала его локтем в бок: «Молчи ты, вояка диванный!», и он погружался в глубокий сон, причмокивая, но до самого утра храпел, хватая, как рыба, ртом воздух, будто задыхался во сне.
Дедушка с хлюпаньем отпил чая из своей любимой кружки с надписью про карьеру (тогда она еще была цела) и изрек, глядя Младшему прямо в глаза, как своему отражению в зеркале, которое не искажает, а молодит:
— Не все, кого мы убили тогда, были чудовищами. Нет, были, конечно, и настоящие уроды… садисты, насильники, живодеры… но их такими сделала жизнь. А с остальным нас просто столкнули обстоятельства. Это были обычные мужики — трудяги, крестьяне. Они были не хуже нас. Тут уж такая ситуация была — или они, или мы. Они бы нас не пожалели, — Данилов-старший говорил это так, будто изо всех сил старался убедить себя. — Их вина была в том, что они дали увлечь себя подонкам.
В глазах Александра-старшего была огромная боль, которую он носил в себе всегда, но редко показывал.
— И знаешь… Я понимаю, что чувствовали те люди, которые мечтали нанести удар первыми, разбомбить Белый Дом и Йеллоустонский вулкан. Я помню ту красную пелену перед глазами и ненависть, от которой трясет и пульс подскакивает вдвое. Когда думаешь, что враг твой — насекомое, нелюдь, выродок. И самое лучшее, что ты можешь сделать, это поскорее стереть его с лица Земли, стереть весь его род. Я чувствовал ее дважды в жизни. Один раз там, в поселке Гусево, где мы умножили всех пленных на ноль… Второй раз — когда я здесь в Прокопьевске шел по выжженной земле и проклинал свое правительство, что оно не успело построить Машину Судного Дня, чтоб гарантировано уничтожить мир в случае атаки на нас! Весь мир — и индусов, и зулусов, и аборигенов Меланезии… Хотя откуда мне было точно знать? Может, успело? Может, за это и поплатилось вместе с нами? Так вот, я понимаю эти чувства… но презираю их.
Дед перевел дух. Видно было, что ему нелегко даются эти слова. Лицо его снова покраснело.
— Все это… от внутренней обезьяны. Она живет в каждом из нас, и всегда готова взяться за рычаги. Ее хлебом не корми — дай головы резать и живьем сжигать. Чужаков, врагов, предателей. Бей ее по голове всю жизнь, чтоб не высовывалась. Помни, что это она виновата в том, что мы здесь оказались. И даже если тебе придется когда-нибудь браться за оружие… Сохрани холодную голову.
Закончив эту фразу и посмотрев себе под ноги, дед добавил:
— Под холодной головой я не имею в виду голову врага, положенную в ледовый погреб. А то еще поймешь неправильно. Даже скальп снимать не обязательно.

Тем вечером они вышли вместе во двор. Было уже темно, и на чистом черном небе без луны и облаков проступил яркий рисунок созвездий. Где-то лаяли собаки, сонно хрюкала в хлеву свинья Нюрка. Нажралась и улеглась на толстый бок — спать. И невдомек ей, что должны ее заколоть, хоть и придется для этого звать Пустырника. Сам дед никогда бы не смог.
— Смотри, Сашка, — дедушка указал на висящую высоко в холодном небе белую мигающую точку. — Кто-то подвесил для нас Полярную звезду именно там. Самую яркую, указывающую путь странникам в ночи. А ведь звездное небо меняется вместе с вращением земной оси. Медленно, но меняется. Три тысячи лет назад на ее месте были другие звезды. А полторы тысячи лет назад не было ничего. Поэтому «темные века» были действительно темными. Когда я был молод, она отстояла от Северного полюса примерно на один градус. Ближе всего к нему она будет году в две тысячи сотом, после чего будет снова удаляться. Но сейчас по ней удобно находить дорогу и определять свое местоположение. Ведь ее высота над горизонтом показывает широту, где мы находимся. Может, это знак для нас? Может, он есть, этот демиург? Не Отец, но Творец. Великий всемогущий Игрок, заигравшийся в свою игру. Хотел бы я задать ему пару вопросов. Нет, не про войну. Здесь все понятно. Без катастроф наша жизнь была бы для него слишком скучной. Я бы спросил его, зачем он сделал утконоса? Ну зачем, а?
Маленький Саша улыбнулся. Утконос в учебнике действительно выглядел как барсук, которому пришили птичий клюв. Но он помнил и другое. Иногда у животных рождались в пометах удивительные существа. Их уже и не спиртовали, потому что надоело. Телят, например, съедали — не брезговали. А всякую мелочь скармливали свиньям. Даже если эти порченные существа не погибнут сразу же, матери их кормить не будут. Природа была совсем как товарищ Богданов. Она ненавидела отклонения от нормы. Кажется, это называлось фашизмом.
Когда он сказал про это деду, тот засмеялся и положил ему руку на плечо.
— Да хватит уже с этими «фашистами»… Это слово-обзывалка. Фашисты были в Италии. Богданов не фашист. Просто он застыл в своих предрассудках как муха в янтаре. Неумение менять свое мнение — это не сила, а слабость. Когда человек подгоняет мир под свои теории, он добровольно надевает повязку на глаза. Поэтому не будь указателем, который повернут всегда в одну сторону. Может, там находится совсем не то, куда стоит идти? Не будь и флюгером, который вертится вслед за ветром. Ветер в жизни дует часто и с разных сторон. Будь стрелкой компаса. Поворачивайся лицом к правде, а спиной — ко лжи и насилию, которые всегда идут парой.
— А правда всегда одна и та же?
— Нет. Она может меняться. Смещаться в сторону, совсем как звезды на небосводе. Может умирать, а вместо нее — рождаться другая. Наконец, правд может быть несколько. У разных людей, у разных сообществ. Но всегда — одна больше. И самый сложный выбор тут — между той, что больше, и той, что ближе. Между правдой всеобщей и правдой твоих соседей, твоего рода, семьи. «Но если сотня, воя оголтело, бьет одного — то, видимо, за дело…», — прочитал дед какое-то двустишье. — Сегодня по понятным причинам коллективное берет верх над индивидуальным. Мы возвращаемся к архаике, где голос отдельного человека терялся на фоне голосов крови, почвы, племени. Но ты должен не поддаваться. Следуй за правдой, как за этой путеводной звездой. Следуй и не бойся отрываться от тех, кто рядом. Даже если все те, кто вокруг тебя, думают иначе. В этой жизни многое — не такое, каким кажется. Например, наш мир не плоский. Это громадный шар, который вращается вокруг солнца — еще более огромного огненного шара.
— Я знаю это, дедушка, — сказал Младший с ноткой обиды. — Ты это уже сотню раз говорил.
— Эх. Твой отец не знает этого, вернее, не верит, хоть ему тысячу раз повтори. А ты верь. И в то, что люди были на Луне… и не во сне, и не в белой горячке, а на самом деле… хотя Богданов и говорит, что это выдумки пиндосов. Не выдумки! Были… и еще когда-нибудь будут. А еще я верю, что Земля — не единственный из обитаемых миров.
— А почему планета — Земля? Потому что черная? — Младший указал на комки почвы на дорожке, где шевелились вылезшие после дождя розовые дождевые черви. Он любил раньше резать их на две половинки лопатой, зная, что обе останутся живыми. Делал он это без злобы, от одного детского любопытства и как-то спросил отца, можно ли так же с людьми. Папа долго смеялся. «Я пробовал. Можно. Они тоже после этого живут, но не так долго».
— Земля? Пожалуй, — кивнул дед. — Но из космоса она голубая. Даже сейчас. Вблизи… на суше в основном, думаю, черная, хотя местами, дальше к северу — всегда белая. От снега и льда. Должно быть, ее пересекают узкие полоски зелени. То, что осталось от лесных массивов. Мы сейчас дышим воздухом, в котором кислорода гораздо меньше, чем было раньше. И ничего, привыкли. Ты вообще не замечаешь. А у меня вначале было чувство, будто в горах… хотя не был я в горах никогда. Ну, в общем, дух перехватывало. А потом прошло. Все, у кого было с легкими не очень — не привыкли, а померли. Но так всегда. Человек ко многому может адаптироваться, если изменения идут плавно. Даже к высокому радиационному фону. Еще до войны в Индии была местность, где из-за выхода горных пород он был многократно превышен. Но никто из живших там этого не замечал. Они просто жили. Это был их дом.

— Эй, боец! Ты чего замечтался? — вывел Сашку из воспоминаний резкий окрик. — Рот закрой, ворона залетит.
— А? Здрасте!
Пустырник в охотничьем камуфляже, на котором рисунок был составлен из мелких квадратиков, стоял напротив перелеска и сливался с ним, почти невидимый на фоне берез и кленов. И только красная его рожа, не скрытая капюшоном, была среди осенней рощи объектом чужеродным. Лысая, страшная морда. Почти всегда хмурая. Отец его, говорят, был таким же, если не хуже.
— Здорово и тебе… — буркнул Пустырник мрачно. — Тебя чего черти принесли?
— Евгений Саныч, меня отец послал, — с трудом Сашка вспомнил его имя и отчество.
— «Отец», — передразнил Пустырник. — Да ты ж у нас принц наследственный, ха-ха. Ладно, говори, чего надо, и не задерживай меня. Мне еще ульями заниматься. Ты же вряд ли в гости приехал.
«Не могу представить никого, кто бы захотел в гости к нему», — подумал Младший. Нет, отец всегда говорил, что Пустырник — мужик нормальный и товарищ надежный, а охотник вообще несравнимый. Но чтоб близко с ним сойтись — этим никто похвастать не мог. Колючий он был, совсем как чертополох, который тут в изобилии растет вокруг.
Чуть подальше виднелся высокий железный забор, а за ним — двухэтажный дом из красного кирпича. На самом краю города, на выступе, с трех сторон окруженном пустошью. Пустырями, то есть.
— Ну, и чего хотел Андрюха?
Пустырник был мужик независимый, поэтому мог о вожде выражаться так, без подобострастия. Да и не только он. У них вообще в деревне не было заведено этого чинопочитания, какое в Заринске пышным цветом цвело.
А здесь вождя хоть и слушают по хозяйственным вопросам и по тем, которые с безопасностью связаны, но он не бог и даже не командир, а скорее, старший товарищ. Его приказы можно обсуждать — и если есть чего возразить, то возразят, будьте уверены, за словом в карман не полезут. Говорят, сюда и ссылали тех, кто в разговоре с Богдановым язык за зубами не мог держать, когда он из живого человека в бронзовую статую превращаться начал. Неблагонадежных, смутьянов.
Младший прокашлялся, прочистил горло.
— Отец просит поторопиться со сборами, — произнес он, невольно отводя глаза от буравящего взгляда Пустырника. Тот смотрел на него с вызовом, как бы показывая — вертел я известно на чем и папашу твоего, и совет, и деда на голову больного. — Он попросил меня помочь перевезти вещи на телеге в пункт сбора. Отправление будет оттуда.
— Да он с дуба рухнул? Тоже мне, генерал нашелся: «Айн колонне марширт, цвей колонне марширт»… Мне удобнее выехать отсюда. У меня будет три подводы. На них и повезу… Хотя, — он махнул рукой, рубя воздух. — Черт с тобой! Давай погрузим кое-что. Я хотел везти их сам, но, раз у вас есть место, отчего не воспользоваться предложением?..
Вместе они начали таскать вещи из большого кирпичного гаража, крытого шифером, к телеге. Потом тщательно уложили, где надо привязали шпагатом. Накрыли брезентом. Как раз чуть-чуть места осталось для кучера… или как ему себя правильно звать? Насколько Саша понял, это были инструменты. Столярные, слесарные и другие. Телега сразу просела на своих колесах, а лошадь, которая ела в этот момент овес, привязанная под навесом у забора, покосилась на нее с подозрением. Чувствовала, что тащить придется куда больше, чем раньше. Никакой «ерунды» вроде телевизоров и магнитофонов Пустырник не брал.
Когда они закончили таскать, Пустырник аккуратно принял у него тяжелый сварочный аппарат.
— Все остальное я повезу на своих телегах и без вашей помощи… — тут он услышал, как парень в очередной раз закашлялся… — Э, братец, че-то ты перхаешь сильно. Бронхит, похоже, недолеченный. У тебя вроде седня день рожденья? На, выпей.
И он поставил на колоду, на которой обычно рубил мясные туши — стопку, на дне которой плескалась прозрачная жидкость.
— Это водка? — спросил Сашка подозрительно. — Или спирт?
— Лучше. Настойка. Пчелиный подмор. От всех болезней затвор.
«Неужели отец уже всем разболтал, что у меня кашель которую неделю не проходит? И тут не оставят без своей заботы».
Ему стало обидно. Это ж каким надо быть жалким, чтоб даже Пустырник — боец, охотник, черствый как столетний сухарь — и тот его пожалел?
Взяв стопку, Сашка вспомнил, что такой же настой давали дяде Гоше, когда у того с дыханием были проблемы: хрипы и свисты. По несколько столовых ложек. Тот его терпеть не мог и, видя ложку, сразу убегал и прятался. Бабушка тогда была еще в силе и умела на него влиять, с ней он сидел смирный. Но, стоило ей самой слечь, как Гоша деда слушаться не стал. Приходилось его обманывать и давать лекарство с чем-нибудь. Вроде помогало, хотя Женька говорила, что подмор — это варварство и суеверие. Мол, есть более сильные средства и без дохлых насекомых. Сама она больше верила в растения.
Конечно, подмор — не панацея. Слепой от него не прозреет, безногий не пойдет, а дурак умным не станет. Но жизненные силы гадость эта вроде бы восстанавливала неплохо. Правда, противно было думать, из чего она сделана.
Из трупиков пчел всех стадий развития, оставшиеся после зимы в улье. Померли они там, в общем. Эту труху из телец, крылышек и лапок заливали спиртом, настаивали месяц. Потом можно было даже сильно не процеживать через марлю — спирт почти все растворял. И принимать внутрь. Говорят, при разных легочных гадостях помогало, иммунитет повышало и дурь из головы выгоняло. Поэтому бабушка Алиса дяде, своему сыночку, его и давала.
А еще был пчелиный расплод — новорождённые личинки в собственных ячейках с питательным кормом, высушенные и истолченные в пудру. Эта мука была сладкой и на вкус приятной, разве что отдавала пыльцой. В нее добавляли порошок из некоторых целебных растений. А после катали шарики и давали детям как витаминки. Дед смеялся над этим и говорил, что через два поколения они будут личинок и жуков есть без сахара, живыми. Но как бы то ни было… в Прокопе не было чахотки и многих других хворей.
Когда Сашка перестал кривиться, и мир в его глазах снова обрел четкость, первое, что он увидел, была ухмыляющаяся рожа Пустырника.
— Ну как, прожгло? На здоровье.
«Пожрать бы, что ли, предложил, паразит».
Но вместо ломтя мяса или краюхи хлеба Евгений Александрович — таким было его полное имя — принес ему из дома какой-то продолговатый кожаный чехол.
— Батя мой знал твоего деда. Говорил, что есть люди, которые снаружи как кремень, а внутри — труха. А есть — наоборот. Я не говорю, что ты такой. Не зазнайся. Это тебе как аванс. С днюхой тебя, Саня, с днюхой.
Сказал — и протянул ему эту штуку, оказавшуюся неожиданно легкой.
Сашка расстегнул ножны и достал из них то, что показалось ему удлиненным ножом. Рукоять была удобной, с выемками под пальцы, а лезвие широким, но довольно тонким, длиной сантиметров тридцать, чуть закругленным. Сталь не блестела и была почти черная.
— Мачете. Марка «Ка-Бар». Вообще, это не оружие, — объяснил Мищенко, закуривая трубку, которую до этого старательно набивал. — Это нож для рубки тростника. Но раз человек — это думающий о себе тростник, то мачете и для него сгодится… Можно и сучьев нарубить, и колышки обстрогать, и тушку разделать. А для боя… эта штука годится с трудом. Хорошо если противник один — его можно, как курицу, зарезать. Или без конечности оставить. Но это, если хорошо наточить и если силенки есть. Минус — равновесие трудно держать… баланса нету. И после сильного замаха тебя занесет — мама-не-горюй. Придется плясать, уворачиваться, как зайчик, если враг не один. А это не по мне. Мне пером сподручнее. Насадил одного, полоснул другого — повернулся к третьему. Лучше ножа ничего быть не может. Да и как инструмент нож удобнее в связке с топориком. А топориком тоже можно уконтрапупить между глаз.
В свое время Евгений Саныч учил и Младшего, и других ребят технике боя. Недолго учил — месяца четыре, потом у него случился запой, когда он вышел из него, то уехал с охотничьей партией надолго за шкурами, а вернувшись уже, наверно, и забыл про своих подопечных. Но успел натаскать и в рукопашном, и в ножевом, и даже немного стрелять научил, руку правильно держать, глазом правильно целиться. Ошибки показывал. Учил жестко и даже жестоко — с синяками, шишками и матерками. Но научил даже тому, как выбивать направленную на тебя пушку… и многим другим приемчикам. Жаль — бросил это дело.
— С-басибо, — Александр поблагодарил за подарок и убрал вещь в ножны. Как нарочно, у него заложило нос.
Махать этой штукой здесь ему показалось несолидным. Дома опробует. Хотя отец будет хохотать, говоря, что он насмотрелся кино про уродливого индейца из Мексики с такой же острой штукой. Самому отцу такие фильмы ой как нравились. Сильнее нравилась только Тарантина.
— А про радио вы не забыли?
— Какое еще радио? — грубо буркнул Пустырник. — Радиолу тебе, что ли, отдать, диско танцевать под нее будешь?
Но тут же хлопнул Сашку по плечу:
— Да не ссы ты. Я шутю. Отдам, так уж и быть эту рухлядь с антенной. Мне все равно не с кем разговаривать. Я больше слушаю по диапазонам… Не так, как твой дед, который передачи из Астралии ловит. А я с ближним прицелом. Слежу, ни ходит ли кто у нас тут вокруг. Если батя твой такой умный, пусть сам и следит. Мне вообще с нашим вождем перетереть за жизнь надо. Приду к нему седня, когда медведя завалю.
В ответ на удивленный взгляд Сашки он пояснил:
— А ты это… езжай уже. Туча идет, гроза может быть. И осторожнее будь. Недавно в районе церкви дед Семен видел косолапого, когда за грибами ходил. Шатается от храма до магазина «Корвет». Да не Семен, он трезвый. Мишка шатается. Кровь с него каплет, скорее всего — подранок. Никто из наших там не был. Видать, киселевцы подстрелили. Сколько им говорили, не ходить в нашу территорию. Своей, что ли, мало? Хорошо еще, что не подрал никого — ни человека, ни скотину. Жахну его, будет мясо в дорогу. Лапы особенно люблю.
Вот это да! Это всего километр от того места, где он проезжал час назад. Вот тебе и риск. От одного запаха такой зверюги лошадь могла бы и разум потерять и побежать сломя голову. Но почему-то таких приключений Сашке совсем не хотелось.
Впрочем, Пустырник был не глупее:
— Возвращайся другой дорогой. Это не шутки. Я их полсотни завалил, но не умеючи можно весь магазин твоей «погремушки» выпустить и только разозлить. Ехай в объезд. Где раньше тридцать второй автобус ходил.
В ответ на непонимающий взгляд Младшего он усмехнулся:
— Это старикан мой так шутил. Постоянно про автобусы да про трамваи. Раньше у многих машины были, но он был беден, у него не было. Но ему на это было наплевать. Он себя и так уважал, без понтов. Ты это… езжай по Обручева, не сворачивая, и до рынка на Крупской. Туда медведь вряд ли пойдет. Даже раненый.

Храм был большим кирпичным домом с обвалившимся куполом. Дед рассказывал, что раньше тут было место, где поклонялись богу. Стены и потолок были до сих пор расписаны изображениями людей в диковинной одежде, странными и незнакомыми сюжетами. Люди были плоские, будто у них не было объема — Сашка сам так рисовал, когда маленький был. Они сильно пострадали от пожара и сырости, но некоторые еще можно было разобрать. Были там и ангелы с крыльями, и люди со светящимися обручами вокруг голов.
В Заринске богу до сих пор поклонялись, и специальные люди в черных и вышитых золотом одеждах проводили обряды. А здесь в Прокопе в доме бога только плели свою паутину черные пауки да на крыше среди перекрытий на месте свалившегося купола вили гнезда черные вороны.
Сам Сашка, как и все у них в городе, в единого бога не верил, но и в человекоподобных божков тоже. Слово «бог» в его речи по привычке фигурировало. Но он понимал под этим некую субстанцию, пронизывающую все и вся. Догматы о двойственной или тройственной природе были для его восприятия неподъемны. Конечно, он не был материалистом и был далек от научной картины мира. Верил, что существует нечто, субстанция, которую нельзя увидеть глазами. Но идея высшего существа, которое за всеми следит и всех судит — не очень укладывалась ему в голову. Как и другим.
Может, потому что в реальной жизни селяне не видели той иерархии, которая была хотя бы в их столице. Правитель был далеко, он был, скорее, природным явлением, как дождь, который может помочь, а может и навредить, но никак не отцом и не судией.
Понимая это, всю церковную атрибутику, которая пережила Войну, Ночь и Зиму, товарищ Богданов из Прокопы вывез на большом фургоне в Заринск, в тамошний храм Новомучеников Русских к степенному бородатому священнику отцу Михаилу. Как бы показывая, что в столице и религия, и ее реликвии более к месту.

У калитки, ведущей к палисаднику и огороду, Младший заметил компостную яму. Там лежал сверху подгнивший кочан капусты, источенный гусеницами. Примеряясь, он провел вдоль него лезвием своего нового оружия, а потом одним ударом разрубил кочан пополам. Вытер сталь от слизи и гнили тряпкой, висевшей рядом на заборе.
— Вот так убивает мачете! И так будет с каждым.
Назад Сашка мчался с ветерком. То ли потому, что заставлял лошадку прибавить скорости, то ли потому, что к погода к вечеру решила испортиться и дуло с каждым пройденным километром все сильнее.
На брезент рядом с собой он положил ружье, четыре патрона были в магазине и один в стволе. Мачете висело на боку. Будь оно чуть длиннее, било бы по ногам, но так как он был высок, носить его было довольно удобно.
За каждым камнем ему мерещилась черная, здоровенная медвежья башка, в которую он был готов всадить пулю, а может, и две.

Глава 4. Шахта

Но обошлось. Вскоре он уже подъезжал к Депо. Караульные не сидели в будке, а, надвинув капюшоны, прохаживались перед воротами. Уж не отец ли устроил им выволочку?
Хотя какой смысл был в воротах, если ограждения вокруг почти не осталось? Разве что выезжать через них удобнее.
Сосед-пенсионер помахал ему рукой и придержал ворота.
Смешная штука — привычка. Пенсии вон сколько лет никто не платит, а слово осталось, и пожилых, зажившихся на свете, так называли.
Старый Мельниченко с помощниками как раз устраивали перекур, разложив снедь на выцветшей клеенке, пили из алюминиевых кружек. Сашку пригласили — ясно, из вежливости, но он отказался. Известно, что дед Федор хоть и зажиточен, но прижимист. Да и знал, что парень ни в чем не нуждается.
Сославшись на то, что отец велел ему поторапливаться, он не стал разгружать с ними телегу, а просто сдал кобылу на руки конюхам, которые, поворчав, начали ее распрягать, пока Федор, матеря сквозь зубы и Пустырника, и Сашку, и «вождя краснокожих», ходил за ключом и отпирал общинный склад.
Когда он дошел до дома, отец сидел на веранде и с тревогой всматривался в горизонт. Редко можно было увидеть его таким.
— Хорошо, что ты вернулся. Скоро гости припрутся. Завтра решили мы валить. Утро вечера мудренее. Рацию привез? Сильно ворчал Подорожник?
Младший кивнул, усмехнувшись замене прозвища на название другого растения.
— Не сильно. Гляди, пап, что он мне подарил, — и Сашка показал отцу мачете.
— Ого. А я раньше думал, что «мачете» — это церковь такая.
Он взвесил оружие в руке, попробовал пальцем заточку, колупнул ногтем металл.
— А мне больше кукри нравилось. У Мясника там этих железок в доме было до хрена, но он почти все повыбрасывал, когда боли стали сильными. Просто выкидывал в карьер или в озере топил. А сын его Женька-то… Пустырник… хитер, — пробормотал отец, ежась от налетевшего ветра. — Все хорошие ножи себе оставил, даже братьям не отдал. Не думал, что он даже с таким барахлом расстанется… ох, прости. Нормальная вещь. Для понтов. Чисто поиграть.
— Оно попробовало человеческой крови?
— При мне он рубил ей только сучья. Один раз отсек башку вороне, которая у него помидоры клевала. Извини, если разочаровал.
— Ничего. Может, так даже лучше, — ответил Сашка.
— А! Сходи к бабке, — вдруг вспомнил отец. — Она сильно хочет тебя видеть. Как проснулась, просит позвать Сашку. Я еще уточнил у нее, которого? Она говорит: «молодого».
И слава богу, что в себя пришла. Может, еще улучшение будет.
— А дед где?
— Сидит у себя, чай пьет и греется, — ответил отец. — Блин, ну и напугал он меня. Нашли мы его на крыше в четвертом Микрорайоне. Никогда бы не догадался, если бы он там и раньше не бывал. Я ему говорю: «Ты че, прыгать собрался? С жизнью прощаешься?». А он: «Дурак ты, сын. Прощаюсь, но прыгать не буду. Почти вся моя жизнь здесь прошла. Здесь родился, сюда на руины пришел после бомб, думал, тут и похоронят… А из-за какого-то выродка приходится все бросать».
— Папа, а ты сам не считаешь, что это страшно? Уходить в никуда.
— Почему «вникуда?» — удивился вождь. — Маршруты и место для города мы еще прошлой весной разведали. Я же сам ходил. Ох и комарья там по дороге нас кусало. А теперь и фураж на месте заготовлен…
— А если там будут свои Бергштейны?
— Будут. Но маленькие. И мы как-нибудь от них отобьемся. А от этого не сможем, потому что у него пять тысяч штыков наберется, если он захочет. Алтай огромный, и только крохотная часть его под Заринском. Да, там будет не так безлюдно, как здесь. Хотя и у нас в Кузбассе, уверен, люди есть. Может, тысяч тридцать на область. Просто радиосвязью мало где пользуются, а путешествуют еще меньше. Нет необходимости. Поэтому два небольших городка, находясь в разных углах квадрата со стороной сто километров, могут друг друга полвека не найти. И это даже без скидок на рельеф и естественные преграды — реки, горы, болота и нехорошие зараженные места. Там на юге только маленькие поселки, деревеньки, как наша, или вообще стойбища скотоводов, которые коз по горам гоняют. Ничего похожего на государства нету. Там горные долины, где легко затеряться. И даже чище, чем здесь. Фона никакого. И угольной пыли тоже нету. До ста лет жить будем. Нам достаточно на триста-четыреста километров уйти. Мы бы еще дальше пошли… но там уже другой язык, другие народы. Да и пустыни, говорят, наступают. Поэтому и остановились на тех краях. Не жизнь там будет, а рай.
На какое-то время его уверенность передалась и Сашке. Но про медведя он все же рассказал. Как ему показалось, отца это встревожило не на шутку.

Открывал дверь Младший осторожно, словно пробирался в медвежью берлогу, но все равно та скрипнула. Вдруг спит? Не потревожить бы. Эх, петли давно бы смазать.
В комнате горел ночник. Солнечную батарею — раритетную вещь — уже сняли с крыши и сложили. Она была исправна, но даже в ее лучшие годы мощности хватало только на освещение дома и простые электроприборы.
В углу еще стояла прялка и лежала пряжа, которую бабушка начала прясть до болезни. Из этой пряжи получались теплые носки и варежки.
Вначале ему и правда показалось, что она дремлет. Но нет, глаза бабушки были открыты, и она сразу повернулась на звук, приподнявшись на кровати.
Пахло лекарствами. В комнате царил тяжелый дух плохо проветриваемого помещения и влажных простыней. Окна были закрыты тяжелыми шторами.
Она не лежала пластом. Но последний раз смогла пройтись только до окна. Назад ее уже пришлось вести под руки. Лицо бабушки, морщинистое, как у старой черепахи, повернулось к Сашке, выцветшие глаза сфокусировались на его лице.
— Ты совсем не изменился… Саша. Так когда твой путь начинается?
— Какой еще путь, бабушка? Я же уже все сделал и вернулся.
Будто не слыша его, она продолжала:
— Бойся хромых. Они заберут твои ноги. Бойся старых. Они заберут твою душу. Бойся холодных. Они заберут твою кровь.
Саша слушал ее, оторопев. Голос ее в этот момент звучал так же, как тогда, когда она говорила про Нону и Дециму.
— Вижу вас как в тумане, — продолжал чужой голос, голос существа, которое завладело бабушкой, как в сказке про волка. — Пелена вокруг…
— Это опять давление поднялось, мама, — произнес отец, неслышно зашедший вслед за ним. — Женя, дай бабушке что-нибудь от головы, пожалуйста! — крикнул он через плечо. — А ты, Санек, ступай. Нечего тут смотреть. Все мы когда-нибудь такими будем. Кому не повезет легкой смертью погибнуть.

Выйдя в гостиную, он увидел деда, который сидел в кресле-качалке, сцепив пальцы на груди, и с тревогой прислушивался к происходящему в соседней комнате. Одетый в махровый халат, он грелся у камина, оставшегося им еще от довоенных хозяев дома. За металлической решеткой потрескивали в огне сухие дрова.
Солнечную энергию на обогрев не тратили. Накопленное аккумулятором электричество пригодится в дороге. В пути никто солнечную панель доставать не будет, чтоб, не дай бог, не повредить. Такие вещи береглись как зеница ока, потому что были незаменимые. Да и вряд ли будет солнечно следующие несколько недель.
Внешне Данилов-самый-старший выглядел бодро и моложаво. Он был чуть старше бабушки, но смотрелся на пять лет моложе. На старых двадцатилетней давности фото он был такой же, только волосы теперь поседели уже до последнего. То, что не все так гладко, можно было понять только по глазам и по тем вещам, которые он говорил.
Рядом на столике лежала книга.
— Ну, здравствуй, именинничек. Что она тебе сказала?
— Бойся хромых. Бойся старых. Бойся холодных.
— Что? Бред какой-то… Хотя подожди. На ум приходит только песня. Малоизвестная песня малоизвестной певицы. Вроде бы ее звали Регина, а фамилию не помню… «Be afraid of the lame, they’ll inherit your legs. Be afraid of the old, they’ll inherit your soul. Be afraid of the cold, they’ll inherit your blood…» Я не люблю такой стиль. Не знал, что и ей она знакома. Давай попробуем интерпретировать. Это довольно просто. Бойся отмеченных знаком войны и мора. Тех, у кого печать не на теле, а в разуме. Моральных калек и хромцов… Бойся пережитков старого порядка. Не тех, кто прожил долгую жизнь, а тех, кто живет старыми ошибками, которые привели мир к гибели… Бойся тех, кто холоден душой, как змея. Ну а тех, кто отмечен холодом могилы — не бойся. Среди всех они — самые безобидные. Но это лишь моя фантазия. А слова моей дорогой Алисы — всего лишь отголоски ее памяти. Никакого скрытого смысла в них нет, — он с хлюпаньем отпил чая из новой кружки. Обычно дед старался делать это тише, но так было, когда бабушка могла услышать и посмеяться.
— Я тоже приготовил тебе подарок, тезка, — указал он на лежащую книгу в кожаной обложке.
— Это то, что ты написал, деда? — Младший знал, что старик пишет большой труд. За это его часто поругивала бабка. «Тратишь время на ерунду! Лучше бы паутину с потолка убрал!». Отец в свою очередь посмеивался: «Папаня, ты бы лучше на рыбалку сходил. И польза, и у тебя спина разогнется. А то уже как крючок согнулся».
— Нет, это не моя книжка. Это дневник. То же самое, что блокнот,  только больше. Сейчас таких уже почти не осталось. Проще найти книгу с текстом, ненужным и глупым, чем чистые страницы. Смотри, какая плотная бумага, какая прочная обложка. Это не обычная школьная тетрадка. Ты заполнишь его сам. Вот тут, — он открыл дневник; чуть пожелтевшая бумага приятно пахла, навевая воспоминания о чем-то съедобном. Внутри в маленькой петельке оказалась металлическая ручка.
— Она бесчернильная, то есть вечная. Хватит на всю жизнь. Пиши обо всем интересном и нужном, что увидишь. И не выдумывай ничего, как я, про древние времена. История делается здесь и на наших глазах. Может, когда-нибудь твои записки будут документом нашей эпохи. Гораздо более важным, чем мои сказки.
Обычная бумага… Они думали, что ее хватит навсегда, и позволяли себе тратить ее на ерунду. Ее и в сортире на гвоздик вешали, и печки от нее растапливали, и самокрутки с махоркой сворачивали. А Гоша и вовсе рвал ее на клочки и делал из нее фигурки, ему одному понятные — то ли неведомые существа, то ли странные узоры. Иногда он их делал только для того, чтобы съесть, и никаких проблем с перевариванием целлюлозы у него не было.
А сколько ее пропало от дождей, сырости и наводнений! Когда они сообразили, что бумагу и картон надо беречь, ее уже почти не осталось.
— Нам надо надеяться, — сказал, откашлявшись, дед, — что у них там в Заринске сейчас бардак и никто про нас не вспомнит. Давно пора было. Еще лет двадцать назад. А мы все откладывали свой Exodus. То есть исход. Разведчики все эти годы видели, как по трассам на юг едут переселенцы. Оно и понятно. Тут ловить нечего. Даже если бы не было Бергштейна. Я немного с ним общался, мне хватило. Он плохой, не потому что немец. Да и какой к черту немец? Такой же сибиряк, как мы. Но он глуп и самодоволен. А люди такого типа хуже, чем просто грабители. Они заберут у нас все до последней картофелины. И ладно бы людям раздали. Или даже сами бы съели. Так они половину сгноят, а остальное потеряют.
В комнату зашел отец.
— Хороший подарок, ничего не скажешь, — он смотрел сквозь них, его мысли явно были заняты. — Никто не видел моего братца прибабахнутого?
— Вроде сказал, что воздухом подышит, — ответил дед. — Ладно, вы сидите, а я пойду каши себе еще положу. С маслом и сахаром.
— Всю не съедай, папаня. Оставь внуку.
Когда дверь за Александром-старшим закрылась и он ушел, шаркая ногами в теплых тапочках, отец хлопнул Младшего по плечу и усмехнулся. Не очень искреннее, явно стараясь ободрить, хотя его об этом никто не просил.
— Хорош подарочек, да? Самокрутки свернешь. Жаль, табак не уродился. В туалет с такой не сходишь. Больно уж плотная, бумага-то. Сына, не слушай всю эту лабуду, которую старый хрыч говорит. Он жизни не знал и не знает, а только свои книги. Ты уже давно мужчина. Хватит бегать по горам как сайгак. Хватит читать ерунду и слушать бабушкины… дедушкины сказки. Найди себе хорошую телку с приличным выменем… Да где же этот придурочный? — отец вскочил на ноги. — Одного еле нашли, теперь второй потерялся?! Ты это… сынок… извини. Пойду, поищу его. День какой-то сумасшедший.
Через пару минут он вернулся мрачнее тучи, которая за окном как раз набежала на солнце.
— Убежал! Убёг! Ну и получит он у меня. Обещал же — не уходить далеко… Даже не предупредил. Если не придет через час, пойдем его искать.
Гоша иногда уходил и гулял поблизости, бегал по оврагам, лазил по обрывистым склонам, прыгал через ручьи. Приходил грязный — лицо черное, вся одежда в земле и репьях, но счастливый. Нужно ему это было — побыть иногда вдали от людей. «Наверно нагуляется и через часок вернется», — подумал Младший.

Ни через час, ни через два дядя Гоша не появился. Комната его была пуста. И калитку кто-то не закрыл. Это было странно, хотя дома в Прокопе запирать и было не принято.
Жил он в пристройке с отдельным входом. Возле его крыльца было много зелени, в основном ягодных кустов — крыжовник, черная и красная смородина, малина, которые он же и объедал и за которыми старательно, хоть и бестолково ухаживал, обстригая секатором, когда ему надоедали разросшиеся колючие ветки.
Дверь в пристройку была чуть приоткрыта, а на пороге лежал Гошин медведь.
Никто уже не помнил, когда они впервые заметили у дяди этого Мишу. Может, лет пятнадцать назад, а может, и двадцать. Младшего вроде еще на свете не было.
Был он велюровый, туго набитый, небольшой — с кошку, и сильно потертый. Перед тем, как он у дяди появился, того видели гуляющим в районе проспекта Гагарина. Миша был пыльный, страшно грязный и рваный, черный от копоти, но пришлось дождаться, когда здоровяк заснет, чтобы просто постирать, оттереть от сажи, заштопать «зверя» и заменить набивку.
«Никита подарил, — объяснил тогда Гоша. — Мальчик. Черный. Совсем черный. Сказал, ему не нужен. Сказал, будет тебе длуг». И с тех пор не расставался с игрушкой.
Говорят, у бабушки после того случая на голове стало еще больше седых волос. Во всей деревне не было ни одного ребенка по имени Никита.
«Такой же. Такой же…» — бормотала она целый день.
А сейчас он этого мишку просто кинул. Наверно, поссорился с ним, как уже случалось.

— Полдеревни сумасшедших, — бурчал Андрей Данилов всю дорогу. — Правильно старый Мясник говорил: от радиации мозги плавятся. Может, товарищ Богданов и прав, что сюда не ездил и даже девок в жены не отпускал. Говорил, нечистая сила тут. Это он один раз у бабушки пектадрахму увидел на шее. Черт его знает, что накатило на нашего дурика. Был такой спокойный. Вместе со мной сходил за отцом. Пошли, надо его найти, пока не залез куда-нибудь!
Сосед Лёва Зенков сказал, что видел, как Гоша уходил куда-то в сторону Центра.
Только этого не хватало.
Уже через десять минут небольшая поисковая группа с фонарями выдвинулась от деревни через пустыри вдоль трамвайных рельсов — к разрушенной части города. Все ругали сквозь зубы «дурика» — беззлобно, хоть и устало — но перечить вождю не смели.
— Да я его под замок посажу, — бесился тот. — А стены поролоном оббить… Сталкер, блин, нашелся.
— Гоша! Брат! Гоша! — кричал он время от времени. Кругом был поросший кустарником пустырь с каменистой спекшейся почвой, главным ориентиром на нем были трамвайные рельсы, сохранившиеся гораздо лучше, чем автодорога.
Разрушенный почти до основания и частью ухнувший под землю Центральный район начинался гораздо дальше, вниз по склону пологого возвышения, в верхней точке которого находился Тырган.
А тут, между двумя районами, и раньше никто не жил, лишь стояли несколько шахт, еще до войны законсервированных. Именно в развалинах надшахтных зданий они и собирались начать поиски.
— Да, я видел, как он туда в развалены  залез, — в десятый раз повторил Кирилл Никитич, старик, всего лет на пять младше дедушки, в очках, скрученных проволочкой. — Вам надо было лучше за ним следить.
Он кашлянул и вытер красный нос рукавом фуфайки.
Возвращаясь из похода за грибами, старик издалека увидел чей-то высоченный силуэт, который брел в сторону площадки, где когда-то стояла шахта «Коксовая-2». Он до войны успел тут поработать горняком, хоть и не на этой шахте. Тоже был из коренных.
Это, конечно, лучше, чем если бы Гоша ушел к Провалу. В этих местах опасностей было меньше. Разве что он ушел бы под землю. Но все устья стволов, выходящие на поверхность, были или забетонированы, или завалены.
— Мне ему что, колодки на ноги надо было надеть? На цепь посадить, в будку? — ярился Андрей. — Еще днем он был… адекватный. Вместе сходили за дедом. Ну и семейка, блин. Тот — в поднебесье. А этот — под землю. Женька сказала, что дело в осени. В атмосферном фронте и в фазах луны.
Они шли, растянувшись цепью, на расстоянии двадцати метров один от другого, изредка перекликаясь. Дождь пролил, небо прояснилось, и, казалось, погода обещала еще наладиться. Идти было легко — местность была ровной и хорошо всем знакомой. Но все же здесь иногда появлялись дикие собаки, а пару раз зимой в деревне слышали доносящийся отсюда волчий вой.
Рядом с Андреем шагали Артем и Артур Красновы — оба высокие, плечистые и, как они сами шутили, близнецы, только в разные годы родившиеся. Они действительно были очень похожи, а одинаковый камуфляж, вязаные шапки и одинаково подстриженные бороды делали братьев и вовсе почти неотличимыми. Они часто сопровождали отца в охотничьих вылазках и экспедициях. И сейчас у них были винтовки. Не гладкоствольные ружья, а именно винтовки. В городке не было никакой устоявшейся военной структуры типа ополчения, но были те, кто более других был готов принять на себя удар, случись что. У этих дома всегда было нарезное оружие. Остальные взяли с собой простые ружья. Хотя об опасных чужаках давно никто не слышал, зверье могло повстречаться даже так близко к городу. У самого вождя был пистолет в кобуре — не только оружие, но и символ его статуса.
— Вы здесь не пройдете. Надо обойти обогатительную фабрику, — напомнил им дед Кирилл, показывая дорогу, которую преградили обвалившиеся галереи на бетонных подпорках. Старый горняк шел, опираясь на суковатую палку, в том же дождевике, в котором ходил по грибы. — Эх, время-время. А мне ведь тогда девятнадцать было… недавно устроился. Хотел проходчиком быть, но мне квалификации не доставало. Работал на участке шахтного транспорта. Помню как сейчас, что был я двадцать третьего августа на глубине четыреста метров в конвейерном стволе, ленту чистил… И вдруг электричество пропало. И гул. Сверху, с земли. Мы сначала подумали…
— Кирилл Никитич, в другой раз! — оборвал его отец. — Отвлекаешь. Смотри лучше, куда идешь.
И действительно: обломков вокруг было — сам черт ногу сломает. Шифер, битый кирпич, арматура. Все сооружения, которые тут были, порушило взрывной волной, а время и непогода — добили.
Но следы на мягком грунте, отпечатки рифленой подошвы Гошиных ботинок, которые они заметили еще на подходе к шахте, вели именно сюда. Сначала они делали петли, потом вдруг превратились в прямую линию, будто Гоша какое-то время бродил и кружил, а потом опрометью кинулся в этом направлении. Хорошо, что утром дождик смочил землю, а сам беглец был таким тяжелым. Саша видел, что его собственные ботинки таких следов не оставляют.
Они миновали развалины комбината, прошли еще метров триста и остановились как вкопанные. Следы заканчивались возле невысокой будки из железобетона с железной крышей — всего три на три метра. Но в отличие от всего остального, она была целой. Даже табличка какая-то сохранилась, только буквы стерлись.
— Это устье наклонного ствола, — объяснил Кирилл Никитич. — Хоть шахта и была остановлена, да не полностью. — Один участок там демонтажные работы вел. Здесь они и спускались. В последние годы — пешком, когда ленты уже демонтировали. Клеть… ну, это типа лифта… демонтировали еще раньше. Он не мог тут пройти. Тут заколочено. Я сам…
Он осекся, когда луч фонаря в руках Андрея скользнул по зияющему проему. Когда-то он был на несколько раз заколочен широкими плахами, но доски были грубо выломаны, так что человек мог пролезть внутрь.
— «Сам», говоришь? — передразнил Андрей. — Тридцать или сорок лет назад?
Снизу тянуло холодом. Воздух был спертый, но лишенный запаха.
Следы обрывались у самого входа. Можно было разглядеть уходящие вниз железные ступени, похожие на трап. Наклон был не больше двадцати градусов, но уже в десяти метрах от входа не видно было ни зги.
«Вот это пещера, — подумал Младший. — Понятно, почему заколотили. Чтоб малышня не лазила».
Вот только за прошедшие годы… или десятилетия — некрашеная сосна сгнила, и теперь доски не выдержали сильного удара — должно быть, плечом. Такому бугаю это было нетрудно.
— И какого же рожна ему там надо? — отец плюнул от досады.
— Пойду с вами, — предложил старый шахтер, ощупывая палкой верхние ступени трапа.
— Нет, дед, — остановил его Данилов. — Ты и наверху еле ходишь. А тут перил нету. Двоих я вывести не смогу.
— Вождь, мы с братом пойдем с тобой, — кажется, это был Артем Краснов.
— Один схожу. Вам еще сестру замуж выдавать. Даже в погребе с картошкой задохнуться можно, а уж здесь и подавно.
Родителей у братьев не было — на пожаре погибли, когда те совсем сопляками были. Сгорели вместе с домом в одну из зим, когда температура целый месяц не поднималась выше минус пятидесяти и печи приходилось топить постоянно.
— Тем более, — это уже возразил Артур. — Ей бы стыдно стало, что у нее браться засачковали. А мне бы стыдно было выкуп у жениха принять.
Выкупали не за монеты, а за символический кусок «черного золота» — угля.
Все их церемонии часто вызывали у деда ядовитую улыбку и реплики про какой-то «культ карго». («Я все жду, когда вы будете индейские перья носить и томагавки за поясом»).
— Ладно уж. Пошли. Никитич, там этот коридор разделяется где-нибудь? Боковые ответвления есть?
— Там один прямой штрек, идущий под уклон. Полкилометра. Но так далеко он пройти не мог. Думаю, он у самого выхода. Опустился на почву выработки и сидит где-нибудь у борта.
— Если он жив, мы его найдем. А после этого ему так не поздоровится, что он пожалеет, что на свет живым родился, — пообещал вождь, стиснув зубы. — Будет месяц взаперти сидеть.
— Значит, так, — Никитич поднял палец, призывая к тишине и вниманию. — Там внизу внимательно! Прислушивайтесь к посторонним звукам. И запахам. К своим ощущениям. Не высекайте огонь. Не царапайте металлом об металл. От любой искры может быть взрыв. Выработка полвека заброшена, но метан там может быть. И кислорода чем глубже, тем меньше. Почувствуете себя плохо — сразу поднимайтесь. Жаль, канареек с собой дать не могу.
— Я матери обещал, что всегда буду за ним присматривать. Так что без него не вылезем, — тут отец что-то вспомнил и хлопнул себя по голове. — В деревне есть противогазы. Они помогут?
— Не помогут, — покачал головой Кирилл Никитич. — Помешают. Они фильтрующие. А тут нужен изолирующий. Самоспасатель с запасом дыхательной смеси. А таких у нас давно нет. Ну, удачи. Не пуха.
— К черту.
Когда всех троих поглотила темнота, а остальные отошли чуть поодаль и остались ждать, Младший подумал о своих неприятных предчувствиях. О сне. О странных словах бабушки. Поэтому он считал минуты с еще большим напряжением, чем остальные.
Прошло шесть минут пятьдесят секунд, когда снизу до их ушей донеслись шаги и голоса. Еще через полминуты из черного прямоугольника двери появились четыре черных человека.
Красновы шли первыми, за ними отец вел под руку дядю Гошу, ровно на голову выше него. Двухметрового верзилу с разумом пятилетнего дитяти.
— Идиот, кретин, дебил! Ты чего хотел оттуда достать? Поиграть решил? Да я тебя в бараний рог сверну. Из дома не выйдешь! — внешне отец выглядел очень злым, но Саша видел, что тот рад и чувствует огромное облегчение, что все обошлось.
Они вдвоем уселись на бетонный блок. Огромный, сам похожий на медведя, Гоша безропотно позволил брату прижечь спиртом раны на локтях, на коленях, ссадины на лице. Лицо и руки его были черными, как у негра. Одежда была равномерно покрыта угольной пылью, будто он долго полз или катился под уклон. Глаза выглядели так, будто их подвели черной тушью.
И тут его рот открылся, как трещина на глыбе угля, и дядя Гоша заговорил. Голос его звучал необычно, доносясь как из бочки. Голос человека, для которого язык во рту был посторонним предметом, а сама речь — занятием чужим и непривычным. За минуту он произнес больше слов, чем обычно можно было от него услышать за день.
Но, как и всегда во время затмений, грамматика в его речи страдала.
— Не играл. Не играл. Зеленый ходил. Гоша бежал. Прятаться. Гоше кушать. Андрей пирожки? Саша пирожки?
Пи-лож-ки. 
Мороз пробрал парня по коже, когда гигант повернулся в его сторону. Не сразу он понял, что тот смотрит не на него, а на его рюкзак.
— Нету у меня никаких пирожков! — замотал он головой.
Но дядя о нем уже забыл. Он сидел, мерно раскачивался и бубнил себе под нос:
— Гоша часто ходит. Голова болит. Голова думает. Гоше плохо. Не хочет уходить. Не уходить. Тут дом. Дорога — плохо. Другие — плохо.
Длу-гие пло-хо. 
— Я все понимаю, брат. Я тоже не хочу уходить, — правитель Прокопы Андрей Данилов попытался успокоить брата и приобнял его, не боясь испачкаться еще сильнее. — Но выбора нет. Там будет больше еды. Теплее будет. Плохих людей не будет.
— Будут, — Гоша продолжал раскачиваться. Младшему показалось, что глаза у того блестят от слез. — Плохие будут. Зеленые будут. Никита сказал. Никита знает,  — и начал всхлипывать. — Внизу всё знают. 
— …твою ж мать, — выругался вождь. — Ты мне это… хватит ужастиков. Ёкарный бабай, надо было отвар взять. Валерьяны. На, выпей это, — он протянул свою флягу брату, и тот присосался к ней, размазывая черную грязь по лицу и подбородку при каждом глотке.
Всхлипывания прекратились. Раскачивание тоже. Гоша даже позволил вытереть себе лицо смоченной тряпкой. И съел краюху хлеба, роняя себе под ноги крошки. Но то и дело, полушепотом он продолжал говорить:
— Нет, нет, нет, нет. Все нет. Всё нет…
— Там внизу целое кладбище, — услышал Младший голос старого Никитича. — Когда после войны первые люди вернулись в эти места, мы случайно наткнулись на это место. Тут собаки бродили стаями. В лесах волки псов гоняли и рвали, поэтому стаи держались ближе к тому, что осталось от людей. Даже к руинам. Волки не любят запах всего, что связано с людьми. На это у них мозгов хватило. А я охотился на Шариков. Семью надо было кормить. И вот в этом самом месте увидел у одного в зубах кисть. И совсем не малярную… Собакевича здорового я завалил, кровь ему спустил… Ну и решил сходить посмотреть, что там внизу. Тела уже тогда превращались в мумиё. Только без бинтов и саркофагов. Видали их?
Отец кивнул:
— Этого не забыть.
— Ага. Нам всем многого не забыть. Были бы пилюли для амнезии, я бы принимал… Примерно в сорока метрах ниже поверхности. Прямо на почве наклонной выработки… на деревянных тротуарах. И это не шахтеры. На них обрывки одежды. Но это не спецовки, а обычная летняя одежда людей. Частично обгорела, но узнать можно. Водители машин на дороге. Пассажиры трамваев и автобусов. Успели вылезти и добежать сюда. Кто их вел, кто им показал? Они думали, что у них тут есть шансы… ага. Огненный смерч догнал. Не сгорели, а задохнулись… Надо было отдать им дань памяти. Хоронить их было не нужно, они и так ниже уровня земли, как в Мавзолее. Поэтому я просто заколотил это место… а надо было замуровать или завалить взрывом тола.
— Я на минутку, — Сашка понял, что все это время ему очень хотелось в туалет по-маленькому, но события последнего часа заставляли об этом напрочь забыть.
— Иди. Только не отходи далеко. Мы сворачиваемся, — сказал отец. — Вон какие тучи ходят. И как мы завтра поедем, если лить будет?
Уже удаляясь, Младший оглянулся и увидел слезы на черном измазанном угольной пылью лице великовозрастного ребенка. Тот прожил здесь всю жизнь и других мест не представлял. А теперь мир для него рушился.
— Братишка, братишка, — отец погладил здоровяка по косматой башке. Будто был его отцом, а не братом. — Я бы тоже все отдал, лишь бы не уходить. Но нельзя! Хана нам, если не уйдем.
За углом, где фонари поисковой группы были уже не видны, парень остановился. И забыл, для чего пришел, потому что взгляд его притянул к себе отпечаток правильной формы в мягкой глине. След подошвы. Не Гошиной, не своей, не отцовской. Гладкой, без рисунка. И тут же он обругал себя: «Чепуха. Обычный след. Наверно, от самодельного сапога, подбитого гвоздиками. Без рисунка. У половины деревни такие. Да и сейчас натоптали — будь здоров».
Уже было и не раз, и не два, когда младший Данилов видел во время прогулок предметы, которые казались ему сигналами опасности, близости чужих людей. Один раз это был найденный окурок. Показав находку отцу, он услышал только, что у него, как у деда, богатое воображение, а такие самокрутки курят все кому не лень и эта лежит уже полгода. Другой раз это была старая гильза. На словах отец всегда принимал это к сведению и благодарил за бдительность, но в глазах его были смешинки. Выставлять себя на посмешище еще раз Сашке не хотелось.
Через полчаса они были уже дома. Дождь их намочить не успел.

Глава 5. Отправление

Когда они вернулись, дед стоял в палисаднике перед домом, одетый в плащ с капюшоном, рядом с облетевшей сиренью. Ее они посадили вместе с бабушкой Алисой, когда только переехали в Прокопу. Теперь это было большое раскидистое дерево, дававшее тень в летний зной, а его отводки приходилось постоянно выпалывать, чтоб они не захватывали новые площади сада и огорода.
— Мне жаль, что мы бросаем его.
— Папа, это дерево, а не котик, — Андрей Данилов попытался его успокоить, но голос прозвучал насмешливо. — Это ж не пальма какая-нибудь. Оно нормально обойдется без нас. Ты же сам сказал, ледник будет здесь через тысячу лет. Это дерево проживет жизнь и спокойно засохнет от старости. Какого черта? Мы бросаем много действительно ценных вещей. А это даже не яблоня. С нее плодов не дождешься, хоть сто лет жди.
Яблони они действительно вынуждены были оставить, хотя самые молодые деревца выкопали с корнем и вместе с комом земли уложили в ящики. Но в основном на новом месте поселенцы собирались пользоваться методом прививки, взяв с собой отводки от самых лучших растений. У них был редкий морозоустойчивый сорт, очень хорошо плодоносящий — говорят, из семян, найденных в Ямантау. А на новом месте найдутся дикие яблони, чтоб было куда прививать.
— Да. Оно проживет, совсем как я…
Младший увидел слезы в глазах деда, и заметил, как отец чуть заметно покачал головой.
«Да, расклеился совсем батя, — говорил его взгляд. — Видать, болезнь мамы подкосила, а тут еще этот переезд».
— Но ты же сам хотел уехать, — произнес отец. — Ты же нас на это подбил.
— Если бы речь шла только обо мне… в этом не было бы нужды, — пробормотал Александр Данилов-старший. — Но это нужно для вас. Не дадут вам эти паразиты житья. Дай бог вырваться сумеем.
И тут Младший был в шаге от того, чтоб рассказать им обоим про след. Но что-то его удержало. А через секунду момент был упущен.
— Да что же это я? — дед хлопнул себя по лбу. — Забудьте. Старый дурак просто расчувствовался. Да, здесь все наше. Все хранит на себе тепло наших рук, впитало в себя наши ошибки и наши удачи, находки и потери. Наши мертвые похоронены здесь. Но жизнь это эскалатор, а не дорога. Даже если ты стоишь на месте, она несет тебя, куда ей надо. Нам остается жечь мосты и идти вперед, не оглядываясь. Как Лот. Лот номер один, номер два и номер три. А оглянешься — станешь столбом у дороги.
Если это была игра слов, Младший ее не понял.
— Внучок, иди к своим друзьям. Лешка, Андрюша пришли… и Кира.
И точно — свет в гостиной горел, через окно доносились знакомые голоса.
— Посидите, отметите немного. А завтра в путь. Жаль, что на такое время выпал твой день рожденья. А с другой стороны… может, и в добрый час. Мы на пороге новой жизни, — заметив, что глава поселения подошел к собачьей будке покормить Жучку, дед добавил, понизив голос:
— И забудь ерунду, которую я говорил тебе про облака. Она тебе нормально подходит. Удачи!

Посидев немного за общим столом, молодежь удалилась в Сашкину комнату в мансарде, чтоб не мешать взрослому разговору о деталях переезда. И чтоб им самим он не мешал — голову не грузил тем, что им пока можно и не знать. Хоть и быстрее сейчас взрослели, чем до Войны. По прежним временам они вообще считались бы детьми.
Они — это он, Сашка, его друзья Павел и Андрей, оба на год его старше. И Кира.
Мало у кого в деревне была такая комната. Большая, светлая, с картиной на стене, изображающей горный ручей, и книжным шкафом, уже пустым, с удобным диваном-кроватью. На полу медвежья шкура, которую, правда, не он добыл. Была. Ее уже скрутили и собрали. За пластиковым окном — толстым, пятикамерным, выдерживавшим даже шестидесятиградусный мороз — открывался вид на Центральный район вдали. Ни из одного окна больше такого вида не было. Над карьерами стелился туман, и где-то там виднелся Провал. Сашка не думал раньше, что и по этому виду будет скучать. В чем-то он понимал деда.
Пашка и Андрюха рассказывали пошлые анекдоты и пили пиво из глиняных кружек. И то и другое — свое: пивоварение и гончарное дело в селе были развиты.
Кира сидела в кресле и пила чай, аккуратно откусывая творожное печенье. На ней был не ее повседневный мальчишеский наряд из джинсового комбинезона и рубашки, а очень красивое платье цвета морской волны, украшенное бисером, которое она сшила сама. Хотя самой морской волны он видеть не мог. Ее волосы были заплетены в две косы, но ему было бы приятнее видеть их распущенными.
Оба пацана были его товарищам по детским проделкам, обоих он знал чуть ли не с рождения, но в последний год Сашка чувствовал нарастающий лед отчуждения между собой и ими. Вызванного не конфликтами, нет. Они по-прежнему неплохо ладили. Но в этот год он все чаще чувствовал, будто общался раньше со всеми на одной радиоволне, а сейчас перешел на другую, пусть и близкую. Голоса слышны через эфир — но вдалеке, и трудно прислушиваться, и чем дальше, тем труднее. Пока эту пропасть еще можно было перешагнуть, но скоро, возможно, нельзя будет и перепрыгнуть.
Все шутили, смеялись его шуткам и поддерживали разговор — об урожае, об охоте, о переезде. Но его не покидало ощущение, что вечеринка — не день рождения, а прощальный вечер. Младший подумал, что с удовольствием провел бы сейчас время, разбирая старые книги. Фолианты, как их называл дед. Или посещая места, где ни разу — с самой Войны — человек не ступал.
Хотя ее он бы с собой взял… Наверно, это было бы романтично , идти с той, кого ты выбрал, в краю древних мрачных тайн.
«Ну, ты и придурок, — сказал он себе в этом месте. — Чтоб идти в поход, нужна не девка, а надежные товарищи. А совсем один ты только до сортира в огороде дойти сможешь. Даже по дороге до хутора Пустырника тебя мог медведь сожрать вместе с лошадью, а что говорить о других городах?»
Обстановка немного оживилась, когда он рассказал о поездке к Пустырнику и о поисках в старой шахте (хотя отец и просил помалкивать). Но прогнать ощущение, что ему с ними не очень интересно, уже не мог. Разве что с Кирой. Но и тут были сложности.
— Какой же ты бессовестный, Александр Данилов, — тихо сказала она ему, когда парни по очереди пожали имениннику руку и удалились.
— Ты о чем? — он уставился на нее непонимающе.
— Думаешь, я не заметила, как ты смотрел на меня все это время?
— И как?
— Как голодная собака на мясо, — она отсела на край дивана, сложив руки на коленях.
— Ты ошибаешься, — он подвинулся чуть ближе.
— Нет же. Я уже с мальчиками общалась… — она усмехнулась, заметив его недовольный взгляд. — Да не так, как ты подумал, дурик. Те, кого порядочными называют, на самом деле в мыслях самые пошлые. Вот ты меня уже и так, и этак развернул… я же вижу. А кто меняет баб как перчатки, могут быть способны на чувства.
«Которые тебе и не снились» — пожалуй, такой была недоговоренная часть фразы.
— Но, знаешь что? — в ответ на его попытку по-дружески ее приобнять за плечи, она отодвинулась и, словно дразня его, перебежала на другой конец комнаты, усевшись в кресло. — Тебе повезло. Они хотят, чтоб я досталась тебе. Мои братцы. Наверняка уже все обговорено. Как в дурацком кино из страны, где все поют и пляшут и на лбу у людей красные точки нарисованы. А взамен они получат от твоего папаши в пользование сеялку, веялку или сноповязалку. Или корову. Или свинью, — она изобразила пятачок, приставив палец к своему чуть вздернутому носику. — Справедливо, да? Свиноматку на свиноматку. А ты, наивный чукотский юноша, ничего этого не знал?
Данилов-младший застыл, как пораженный взрывом. Вначале он не поверил. Но потом понял, что это вполне в духе его отца — решить устроить ему судьбу с таким цинизмом. Для его блага, да. Фраза про то, что пора найти телку с приличным выменем, неожиданно обрела конкретный смысл. Грудь у нее была действительно не по годам развитой.
И даже дед мог этого союза хотеть, поэтому и взял назад свои слова про облака. Дед, видимо, страдавший от того, что их род был хилым и вдобавок с одной бесплодной ветвью. Дед, который понимал, что ему скоро уходить. А отец еще постоянно шутил про то, что Женьке замуж пора, а она не торопится. Так, оказывается, не ее одну сватали! Ну, просто «Тихий Дон» какой-то. И ведь дело не в сеялке или скоте, а во власти.
— Откуда ты это знаешь? — спросил Сашка подозрительно.
— Ушки на макушке, — усмехнулась девушка, надкусывая еще одну печеньку. Теперь не принято было бояться «испортить фигуру».
— Если ты настолько меня не любишь, так и скажи, — он надулся от обиды. — Можешь ведь отказаться. Мы же не дикари.
— Могу, — кивнула Кира. — И ничего мне за это не будет. За ворота в лес не выгонят. Но когда я думаю, что люди все такие , я готова согласиться. Может, ты лучшее из того, что судьба подсовывает. Ты хотя бы хороший. Как друг, — она сидела так, что подол ее платья задрался. Немного, чуть выше загорелых коленок, но этого было достаточно, чтоб направить его мысли в другое русло.
Хотелось стать ей самым близким другом и немедленно. И уже на этот первичный инстинкт наслаивался другой, более поздний — оберегать, заботиться, кормить и защищать.
— Дурочка моя, — парень посмотрел на нее с мягким укором. — Я за тобой, блин, на край света готов. А ты наслушалась твоих братцев, которым меньше пива надо в себя заливать. Чушь это все. Никто тебя на хрюшку не поменяет. И даже на буренку. Ты же золотая, ты же…
С улицы раздалось громыхание, заставившее их обоих вздрогнуть. Подбежав к другому окну, они увидели, что это грохочет по старому асфальту, переваливаясь через трамвайные рельсы, тяжелая запряженная двойкой лошадей телега, которая в этот момент подъезжала к воротам. Лошади были бурые, как волки, и каждая раза в полтора массивнее Чернушки. Да и телега была огромной — целый дом на колесах с брезентовой крышей. Когда-то этот фургон был автоприцепом. Но теперь вместо мотора у него была сила этих огромных животных, предков которых они когда-то получили от Заринска, тогда еще щедрого и помогавшего с обустройством.
И только один человек имел в селе такой фургон. Тот самый, к кому Сашка в этот день заезжал.
Цокот копыт сменился стуком в ворота, потом скрежетом открываемой калитки. Тот, кто приехал, совсем не боялся потревожить хозяев и их соседей. Хотя время было позднее, а ложились в деревне всегда рано, как и вставали. Отправляться собирались без спешки, завтрашним вечером, и все хотели перед дорогой поспать.
Тихонько приоткрыв окно, Младший услышал внизу у ворот голос отца:
— А, это ты Жека. Ну заходи. Чего, уже собрался?
— Да, Андрей, — голос Пустырника звучал еще резче, чем обычно. — Две мои другие повозки следом идут.
— Сами, что ли, своим ходом? С мотором и автопилотом? — тон отца, как всегда, был немного язвительным.
— Нет. Оболтусов своих напряг. Петьку и Ефимку. Все ж таки они мне сыновья, хоть и живем отдельно. У них кони тоже хорошие. Ты это… Труби общий сбор. Надо уходить. Прямо сейчас. Иди со мной, вождь краснокожих, взгляни сюда.
К счастью, повозка остановилась рядом с фонарем, у которого был собственный солнечный элемент, который за день в ясную погоду успевал зарядиться.
Младший уже чуть не свешивался из окна. Рядом он почувствовал теплое дыхание Киры. Она выглядывала из-за его плеча, словно прячась за ним, но тоже смотрела. Их пока еще не заметили.
В этот момент Пустырник с отцом вместе откинули брезентовый полог.
Из-за их спин Младший разглядел на дне фургона только черные когтистые лапы. С мокрой блестящей шерсти стекала кровь. Зато он увидел, как нелюдимый хуторянин что-то высыпал вождю на ладонь. Но не монеты. Металлические цилиндры, похожие на карандаши… или на пули.
— В него уже стреляли на днях. «Пятёрой»! Это я достал из туши. Надо рвать когти, и лучше затемно. А то поздно будет.
Какое-то время отец недоверчиво рассматривал то, что Пустырник положил ему на руку.
— Странно. Пять сорок пять — беспонтовый калибр для охоты на медведя, — произнес вождь наконец.
— Андрюха! — назвал его Пустырник совсем по-простому. — А я тебе об чем говорю? Ну почему надо все разжевывать? В эту зверюгу стреляли. День-два назад недалече отсюда. Из автомата, судя по тому, как пули легли! Ранили, но не добили. А это оружие на человека. Не на медведя. Тот, кто применил его — чужак. Он или погиб, или наоборот, укрылся от медведя где-нибудь, уже не скажешь. Ствол я не разыскал. Но он не пошел бы в одиночку в такой поход! Да еще с такой пушкой. Значит, он просто отошел или отбился от своих. А те раз прячутся, то пришли не на чай. Надо бросать все и уходить. Иначе можно вообще не дергаться!
— Я, блин, не позволю… никому угрожать нам в нашем доме! — голос отца задрожал от бешенства. — Даже если мы решили его сменить. Да и кто может нам угрожать? У нас вместе с киселевцами почти тысяча стволов, и это только считая взрослых. Мы их на ленты порежем, если сунутся.
Глаза у него налились кровью. Сашка знал за отцом такую особенность. Она была фамильной чертой всех Даниловых, начиная от бабушки Алисы. Конечно, у нее это проявлялось сильнее всего — она говорила, что себя не помнит, когда кто-то имеет несчастье ее разозлить. Бывало, и скалкой могла приласкать. Даже Женька, спокойная и тихая, пару раз теряла над собой контроль и посуду била.
Но отец все-таки сумел взять себя в руки.
— Черт с тобой. Собираемся… Ты думаешь, это разведчики из Заринска?
— Может, и нет. Но даже если залетные чужаки, тебе легче будет? — тут Пустырник перевел взгляд на второй этаж дома.
— Вот те раз! Шпионим?
Фонарь на фасаде светил ему прямо в глаза, поэтому Сашка и думал, что он их не разглядит.
Тут и отец заметил.
— Сашок, вы одеты? Вот и хорошо. Надо всех по улице оповестить, что отъезд не завтра вечером, а так скоро, как возможно. А я пойду радирую киселевцам. Ох и разозлится Каратист, чтоб ему… Он и так на меня зуб точит, говорит, на последней ярмарке ткань им продали гнилую. Бегите! В дороге докушаете. И всё остальное — тоже.
— О находке не болтайте, — бросил им вслед Пустырник. — Нечего раньше времени панику нагнетать.
Уже через четверть часа вся деревня знала об отправлении, и все начали лихорадочно паковать свои узлы и грузить на телеги то, что должны были сложить еще несколько дней назад. С горки, где стоял отцовский дом, Младший видел, как во дворах и в проулках вниз по улице замельтешили фонари. Кто-то бегал с мешками, а кто-то и с ружьями. Воздух наполнился разговорами на повышенных тонах и окриками, конским ржанием и скрипом открываемых калиток и ворот.
Часа через четыре колонна была худо-бедно составлена. Возле депо к ней присоединились общинные возы — большегрузные телеги с тентами, куда нагрузили по две-три тонны. Тащили их сильные лошади. Самые тяжелые прицепили к тракторам. Где-то все-таки умудрились раздобыть для них солярку, хотя, как знал Сашка, ее было в обрез. Вывели из гаража «бурубухайку», но та умудрилась заглохнуть посреди дороги, и еще десять минут убили на то, чтоб привести ее чихающий и дымящий движок в чувство. Вся семья Даниловых заняла места в ней. Кира в последний момент решила ехать со своей семьей, о чем Сашка сильно жалел, не понимая ее поступка. Еще он видел, что несколько тракторов пришлось бросить — горючего столько не было.
Вскоре все вместе тронулись, но со скоростью пешехода.
— Ничего, выйдем на трассу, там быстрее пойдем, — произнес со своего сиденья дед, кутаясь в шарф. Налетал холодный ветер. — Надеюсь, киселевцы подойдут вовремя. А то опять Андрей с Каратом будут друг на друга орать, обвиняя друг друга — знаю я их.
Но раньше рассвета они все равно не успели добраться до черты города.

* * *

Караван двигался на юг по разбитому шоссе, обходя по широкой дуге с запада огромный промышленный Новокузнецк.
Дед говорил, что возле поселка Рассвет они должны остановиться и подождать киселевцев. Те обещали догнать их через несколько часов. Место встречи было условлено заранее, но в сроки союзники один раз уже не уложились — ведь обещали вообще катить одной колонной.
Отсюда уже вместе они должны были двигаться на юг по трассе Новокузнецк-Таштагол, которая в крупные города почти не заходила и шла практически в чистом поле, поэтому считалась более безопасной.
В сам Новокузнецк они не заезжали, но во время движения по объездной дороге он почти два часа находился в поле видимости. Здесь было очень мало целых зданий, а те, что остались, были похожи на иззубренные скалы. Чуть лучше сохранились окраины.
Где-то здесь обитала небольшая община, даже число людей в которой было жителям Прокопы неизвестно — их было явно меньше, чем прокопчан или киселевцев, и они были размазаны по всей огромной площади этого города, который был втрое-вчетверо больше старого Прокопьевска, но перенес ядерный удар еще большей мощности.
Теперь по окраинам и жили потомки редких выживших. Ни вражды, ни связей с ними не было. Земли они почти не пахали, жили собирательством и охотой. Это была последняя соломинка, за которую пытался ухватиться вождь, напирая на то, что какая-то из охотничьих партий новокузек — как он называл новокузнечан — зашла так далеко на север и подранила мишку.
Пустырник лишь скептически пожимал плечами.
То, что они нашли в теле убитого косолапого под толстой шкурой и слоем неистраченного жира, напугало их гораздо сильнее, чем сам медведь — теперь уже мертвый и неопасный.
Решением вождя переселенцы должны были двигаться по шоссе, хотя дед и ворчал, что лучше бы они побереглись и ехали бы всю дорогу до горного Алтая по проселкам. Отец на это возразил, что так они потратят вдвое больше времени, а если начнутся ливни — то и втрое. На шоссе все-таки еще было твердое покрытие. А если они конкретно завязнут, то станут легкой добычей для кого угодно, пока будут вытаскивать из грязи застрявшие телеги. К тому же многие проселочные дороги уже заросли такой травой, что и не найдешь, где раньше были.

Ландшафт кругом был холмистый. Места эти сразу после войны стояли безлесные, выгоревшие, а те корявые низенькие березы, тополя и клены, которые попадались им то тут, то там, выросли уже после первой оттепели. Скрюченные, уродливые, они даже покрытые зеленью не внушали радости, а сейчас и вовсе были похожи на воткнутые в землю кривые палки.
Шоссе проходило по пригорку, и отсюда открывался отличный вид на огромный промышленный город внизу. В бинокль можно было разглядеть сквозь туман корпуса металлургического комбината и типовые жилые дома — такие же, как в Прокопьевске. Уцелели в основном кирпичные. Панельные большей частью рухнули. А центр города был сровнен практически под «нулевой уровень», говорили, что эпицентр взрыва был в районе вокзала. Вдали на горизонте, как рассказывал дед, стоял Новоильинский район, и там еще виднелись силуэты высоких зданий, даже такой высоты, каких в Прокопе отродясь не было. Почти небоскребов. Но тоже изломанные, будто пьяные.
Чуть дальше параллельно автодороге шли рельсы, вокруг которых, как часовые, стояли бетонные столбы. Здесь, вдали от городов, стояли они прочно — редко-редко встречались упавшие. От скуки Александр считал встреченные ими поезда — иногда это был один локомотив или пара, а иногда длиннющие составы. Он знал, что там иногда находили интересные вещи. Например, старые почтовые посылки. Или опечатанные грузы — государственные или военные, с пломбами. Почти все автоматы в Прокопе взяты из таких. Тут они были в куда более хорошем состоянии, чем на складах. Автоматы, впрочем, применялись не часто, из-за редкости и дороговизны патронов. Да и нелегально они у них находились. Богданов не дозволял колонии иметь автоматическое оружие, и до поры до времени они делали вид, что слушаются. Отец говорил, что возле Омска видел даже колонну бронетехники на платформах, которую на запад везли. Чего он только не находил, путешествуя вдоль Транссиба. Так что обеспечить себя вещами не проблема для того, у кого руки и ноги есть. С едой сложнее. Группа из двадцати-тридцати здоровых мужиков может прокормить себя охотой, даже не копаясь в земле. Но там, где есть женщины, дети и старики, излишков не бывает никогда.

— Этот идиот Бергштейн довел державу до ручки, — нарушил молчание дед, снимая тяжелые наушники. — Кругом бардак. Утром поймал одну передачу после долгого молчания. Из Карпысака. Прервалась на полуслове, ничего не ясно. А от остальных поселений вестей нет вообще! Только из столицы транслируют одно сообщение раз в сутки. Типа все у них нормально, а будет еще лучше. Но сегодня в эфир не выходили, — дед взглянул на часы. — Может, передач больше не будет. В любом случае… пока длится этот раздрай, надо занять другое место для проживания. Больше шанса не будет.
Он передал младшему наушники, и тот надел их. Но кроме шума, словно в морской раковине, не услышал ничего. Странно было слушать этот голос эфира. Иногда в нем сквозь треск и шорохи где-то на пределе слышимости проскакивали звуки, похожие на обрывки слов. Но дед говорил, что это иллюзия. Младший слышал только кваканье, как на пруду с лягушками, и ничего другого не дождался
— И вот мы уходим с орбиты последнего цивилизованного государства на Земле. В пустошь. В никуда. Переждать бы смуту… и снова можно восстанавливать контакты. Лет через двести, — дед откинулся в кресле, покрытом шкурой убитого отцом огромного медведя. Свой чай он пил теперь только из металлических кружек — пальцы держали плохо. По этой же причине не наливал его слишком горячим.
Бурубухайка — кто, интересно, так первым назвал их грузовик? — чуть встряхнулась, переваливая через ухаб. Мотор натужно заревел. Подвешенные к потолку фигурки человечков, вырезанные из старых CD-дисков, тревожно зашелестели.
Машина была гибридом автобуса и грузовика, и мало кто помнил, чем она являлась изначально. Снаружи корпус был однотонно серый, но изнутри салон был разрисован и разукрашен картинками, которые они рисовали всем миром. Примерно половина салона была отведена под груз, остальное занимали люди на сиденьях и лавках. Кроме их семьи тут была Светлана Федоровна с детьми и еще одна черноволосая женщина лет тридцати, Дарья. Отец в данный момент сам сидел за рулем.

Дед отложил книгу, которую начал было читать.
— «Жизнь Василия Фивейского». Леонид Андреев. Очень жизнеутверждающая книга… шучу. Про конец мира, но для отдельно взятой семьи. Это страшнее Лавкрафта и Эдгара Аллана По, вместе взятых… потому что это правда. Я часто думаю, насколько парадоксальное существо — человек. Начинает войны, борясь за мир. Порабощает и притесняет, потому что хочет свободы и справедливости. Совершает самоубийство из страха перед смертью. Затевает эти пляски с бубнами… с ракетами и флагами…чтоб не оставаться наедине со своим роком.
— Рок — это такая музыка?
— Нет. Рок — это то, что по-английски зовется «doom». Судьба и погибель. Хотя музыка такая тоже есть…
— Я прочитал твою книжку, дедушка, — сказал Сашка деду, вдруг вспомнив то, чем давно хотел поделиться.
— Что ты усвоил из нее? — спросил старик с любопытством.
— Там много незнакомых выражений. Я сделал пометки, как ты говорил. Ты мне объяснишь эти слова?
— Обязательно… — кивнул Данилов-старший. — Когда мы доберемся до места.
«Он говорит так, как будто думает, что можем и не добраться», — промелькнуло в голове Младшего, но вместо мороза по коже ощутил азарт и почти приятную, бодрящую тревогу. В серьезные опасности он не верил, а против мелкого неопасного приключения не возражал. Их было много, они были вооружены, а отец и Пустырник — руководители опытные и решительные. Последнего вождь отправил командовать авангардом и дозорами.
— Женя! — донесся дребезжащий голос из-за фанерной загородки. — Подойди сюда!
Сестра встала, одернула платье и пошла проверить бабушку. Сашка знал, что по дороге той стало лучше. Она словно бы ожила, покинув Прокопу, которая их всех столько лет держала невидимыми узами. Даже сама ела и узнавала всех близких. Даже пыталась вставать.

Младший отдёрнул плетеную занавеску и посмотрел в оконце. Машина катилась под гору, далеко оторвавшись от тихоходной основной колонны повозок, и обгоняла уже последние из них. Скоро впереди останется только передовой дозор — верховые на самых резвых конях шли быстро, но все же недостаточно быстро, чтобы грузовик не сумел их догнать, даже такой раздолбанный. Тогда придется остановиться в любом случае. Выравнивать с ними скорость означало жечь слишком много горючего.
Такие же конные дозоры шли с боков (или с флангов, говоря по-умному). Лошадей в галоп не пускали, они шли шустрой рысью. Но именно шли, а не скакали. Путешествовать так, подгоняя возможности разных видов транспорта друг под дружку, было тяжеловато — но выхода не было. А ведь еще был скот, который перегоняли своим ходом. Поэтому средняя их скорость была скоростью даже не пешехода, а коровы и козы. Когда шоссе делало крутой поворот, Сашка видел, что колонна далеко растянулась змеей и ее хвост едва заметен за пеленой сгущавшегося тумана.
Словно поднимаясь из земли, вырастали на горизонте нерезкие, сглаженные временем вершины. Поднимались, прежде чем снова исчезнуть в дымке. Будто хозяева, вставшие из-за стола, чтоб проводить дорогих гостей.
Вокруг, пропуская машину, ехали без строя и порядка повозки переселенцев. С соседней повозки, которую тащила пара низкорослых лошадок, ему махнули рукой два мужика, в одном из которых Сашка узнал однорукого Волкова. Лицо другого было скрыто капюшоном. Похоже, собирался дождик.
Что у них там за груз, отсюда было не разглядеть, но Сашка помнил, что отец категорически запретил брать с собой мебель: «Этого добра мы еще найдем как грязи».
У Волкова был короткий карабин, хотя трудно представить, как он управляется с ним; у второго был «калашников». Оружие они положили так, чтоб на него не попадала вода, но чтобы оно находилось под рукой.
«Лучше перебдеть, чем недобдеть», — говорил в таких случаях дед.
Люди на повозке настороженно поглядывали в сторону обочин, хотя Сашка видел, что слева и справа от трассы не было ни кустика, за которым мог бы укрыться враг. А рельеф хоть и был холмистый, не давал ни одного сколько-нибудь приличного укрытия для тех, кто мог бы желать им зла.
Чуть сместившись к обочине, машина остановилась возле насквозь проржавевшей фуры с логотипом какой-то фирмы на рифленом борте.
Они встали, не доезжая ста метров до высокой эстакады. Дорожный знак говорил, что скоро будет поворот направо. Другая табличка гласила: «Рассвет — 5 км. Калтан — 20 км.».
Здесь они стояли довольно долго. Потом Сашка услышал, как подъехала какая-то машина и открылась водительская дверца.
— Явились — не запылились, — дед с оханьем и скрипом костей поднялся с кресла.
Вместе с отцом они вышли из машины. Выглянув в окно, Сашка увидел, что к ним присоединились братья Красновы. Пустырника нигде не было. Похоже, объезжал фланговые дозоры или ускакал на своем коне далеко вперед.
— Ну, здорово, Тигр! Как жисть? — громко произнес насмешливый грубоватый бас. — Че-то вы оторвались далеко. Куда торопитесь-то?
Так, кроме деда, отца называли почти исключительно киселевцы. А это означало, что приехали союзники.
— Да вас только за смертью посылать, — отвечал отец сердито. — Почему так долго? Я же рассказал про шухер. Или не боитесь?
— Да мы не из пугливых. И никто нам не указ, — отвечал Каратист, сын Боксера, вождь народа Киселевки. — Мы птицы вольные.
Он был невысоким и почти квадратным, с желтым лицом и чуть раскосыми глазами. Отец его занимался тайским боксом и был наполовину хакасом, сам он, выходит — на четверть. Настоящее имя его было Айрат, а фамилию уже никто не помнил. Чаще звали Каратистом или Каратом.
— Но мы же, блин, договаривались! — лицо Андрея Данилова было серым от злости.
— Значит, не получилось, — отвечал киселевец.
Гости были похожи на прокопчан — одеждой, бородами, манерой держать себя, оружием. Киселевцев было трое — вожака сопровождал здоровенный детина в маскхалате с ручным пулеметом и пожилой мужик в кепке и болотных сапогах, в армейской разгрузке.
— Эх, да черт с вами. Птицы перелетные… — отец махнул рукой. — Проехали. Не возражаете, что вы пойдете в арьергарде… ну, взади, а мы впереди?
Каратист кивнул, убирая в карманы волосатые кулаки — сами по себе грозное оружие, не хуже, чем его пистолет в кобуре.
— Ну, лады. Тогда по машинам. Радиомолчание соблюдаем. Кроме крайних случаев. Если что случится — мы вас не бросим.
— И мы вас, — пробурчал здоровый мужик с РПК. — Куды же от вас денешься? У меня родная дочь замужем за одним из ваших балбесов.
На этом расстались, разойдясь по своим машинам. Сашка не мог разглядеть отсюда их колонну, но увидел чуть поодаль машину УАЗ, которую почему-то называли «буханкой», с пулеметом на крыше. Пару раз киселевцы приезжали на ней в их город. В нее и забрались представители «делегации». Двигатель зарычал, и машина поехала прочь, подняв небольшую волну, когда пересекала лужу. Двигатель на ней стоял дизельный, и уже за одно топливо к нему киселевцы должны были быть благодарны прокопчанам.
Солярка была получена лет пять назад из Заринска в обмен на ценные меха и хранилась как неприкосновенный запас — на крайний случай. И вот настал случай крайнее некуда.
Вскоре их грузовичок тоже тронулся в путь.
Где-то в кузове Гоша пел одному ему понятную песню, чавкая попутно пирогом. Песня была печальная и заунывная. Одна из тех, которую он слышал в раннем детстве, когда у них еще были в избытке аудиоплееры.
Здоровяк тоже прощался с этой землей. После возвращения из старой шахты его заперли под замок и напоили отваром, который был настоян не только на корнях валерианы. От него он вскоре свалился, как подрубленное дерево, крепко уснул, а после отправки ему дали новую порцию.
Сейчас он был меланхоличен, но спокоен. И в песне его, больше похожей на мычание, Сашка с удивлением узнал искаженные слова чужого языка. Английского.
Зис из зе энд. Май онли френд, зи энд.

Под монотонное пение и убаюкивающее покачивание «бурубухайки» на ухабах, Данилов-младший и не заметил, как начал уплывать от реальности на лодке видений.
В полусне он слышал негромкий разговор.
— Лучше бы спел «Let my people go», — в голосе деда звучали нотки грусти. — Жаль, твой братец ее не знает. «Отпусти народ мой…», как говорил один еврей одному фараону.
— Фараоны — это так в Англии называли ментов, да, батя? А то я по-англиски кроме «уан», «ту» и «сри» ничего не знаю.
— Нет, фараоны — это верховные менты Древнего Египта. Они строили пирамиды и зиккураты. Хотя вру… зиккураты строили в Вавилоне.
На несколько секунд стало тихо, и слышно было только, как что-то постукивает не то в моторе, не то в корпусе машины. Когда Данилов-старший заговорил снова, голос его звучал как надтреснутая пластинка в старом проигрывателе.
— Когда обживетесь и разберетесь с неотложными делами, переименуй поселение. Нечего тащить груз прошлого в новый мир. Считай это моей просьбой, сын.
— А почему «я», а не «мы»?
— Ну… — дед замялся, подбирая слова. — Может, и мы. Но решать тебе. Ты вождь, а я кто такой? Назовите его «Звенящий ручей».
— А откуда ты знаешь, что там будет ручей? — недоверчиво спрашивал папа, шурша бумагой. Явно картой здешних дорог.
— Поверь мне, я знаю, — с хитрецой в голосе отвечал дедушка. — Ты же не настолько глупый, чтоб основать поселение вдали от источника питьевой воды.
В этот момент Сашка провалился во временное забытье окончательно.
Сны редко снятся человеку, когда он засыпает сидя. Только обрывки мыслей и образов. Вот и он увидел калейдоскоп картинок, в одной из которых был город на берегу моря. Он был и похож, и не похож на тот, где они побывали с дедом. В нем у самого берега над бездной черной воды поднимались высокие башни, похожие на стальные иглы.

Глава 6. Трасса Р-366

Проснулся он оттого, что кто-то грубо и бесцеремонно тряс его за плечо.
По ощущениям проспал он не больше часа.
Придя в себя, Сашка понял — что-то изменилось. Машина больше не покачивалась, а стояла на месте. В салоне было непривычно тихо. Не было слышно ни звука работающего двигателя, ни голосов. Все сидели, затаив дыхание. И даже дядя Гоша молчал.
Нарушал тишину только дед. И голос его был непривычно властным и строгим. Он говорил в рацию.
— Дедуль, что стряслось? — спросил парень, поднимаясь с сиденья и разминая затекшие ноги.
— Тсс! — дед резко оборвал его. — Я говорю.
Он поправил наушники, поднес микрофон чуть ближе и нажал на переключатель (вроде отец говорил, что правильно эта штука зовется тангента).
— Всем! Это дед. Они еще не вернулись. Быть наготове.
Вопрос «Почему стоим?» застрял у Младшего в горле. Он уже понял, что случилось нехорошее. И это были не игры и не маневры.
В этот момент, словно в подтверждение сказанному, прогремел далекий гром.
Слабая, на излете пуля чиркнула по машине. Отскочила от прикрывавшего мотор стального листа и упала в лужу.
— Уроды. Да что им надо от нас?
— Это заринцы? — предположил парень.
— Не знаю. Они говорят, что да. Выскочили как черти из тумана. Дорогу перегородили грузовиком. Потребовали старших. Держат нас на мушке, как видишь. Отец сейчас разговаривает с ними. А мы все сидим, не высовываемся. Бери свое.
Дедушка указал на ширму, за которой стояли в специальной стойке винтовки, автоматы и ружья. Сейчас там было только несколько вертикалок и его недавний подарок, который он так и не успел опробовать. Младший схватил свою «Бенелли», но, вопреки тому, что пишут в книгах, прикосновение к ружейному прикладу и рукоятке спокойствия не вернуло. Он извлек магазин и проверил патроны. На месте. Два из них были снаряжены картечью.
— Мы даже не знаем, сколько их, но мы окружены. Они рассекли колонну в трех местах. Киселевцев тоже от нас отрезали. Изредка постреливают для острастки, то с одной, то с другой стороны. Вроде бы хотят, чтоб мы шли назад, и тогда готовы забыть этот «инцидент». Твой отец пошел на переговоры. Все сейчас сидят в канавах и за телегами.
За окном тут и там среди поросших жухлой травой холмиков были разбросаны покосившиеся заборчики и камни правильной прямоугольной формы.
Огороды? Парк?
Нет. Старое кладбище. А камни и доски — это повалившиеся от времени надгробия и кресты. Когда-то здесь был поселок. А при поселке — место, где люди обретали последний покой.
И в этот момент вдалеке начали стрелять. Сначала это напоминало треск тех салютов, которые они в Прокопе делали из пороха и старой китайской пиротехники. Они чаще взрывались, чем взлетали, а если взлетали, то в случайном направлении — многим брови и волосы подпаливали. Но было весело…
К треску винтовочных выстрелов присоединились дробные автоматные очереди — сначала короткие, потом длинные. Их перекрыл грохочущий стрекот чего-то еще более мощного, что Саша мог отождествить только с крупным калибром. Если бы не расстояние, тот мог бы порвать барабанные перепонки.
Может, кого-то действительно такое заводит, будоража кровь. Кого-то вроде Пустырника. Или отца. Но Сашка, видимо, был слеплен из другого теста. Ему стало страшно, как никогда в жизни.
И даже то, что поблизости пока никакой опасности не просматривалось, а с ним было ружье — уверенности не добавляло. К тому же отец всегда говорил, что гладкоствол — это оружие для охоты или для разборки с соседями, а не для войны.
— Сиди здесь, — сказал дед, беря свой охотничий карабин с прицелом. — Я скоро вернусь.
— Я с тобой.
— А вот это незачем. За женщинами с Дениской присмотрите. Ты здесь самый старший.

Прошло полчаса, хотя ему показалось, что полдня.
Раза три до них доносилось далекое уханье, после которого что-то со свистом проносилось и взрывалось с хлопком в паре километров к северу. Земля не дрожала, но видно было в бинокль, как подлетают к небу комья земли и вздымаются клубы дыма или пыли.
Минут через двадцать стрельба стихла. Больше ни звука не долетало до них с той стороны, где находился авангард колонны. С противоположной тоже сначала постреливали, но почти одновременно стихло и там.
Означало ли это, что непрошеные гости ушли?
Высунувшись в люк на крыше, парень тщетно вглядывался в пустое шоссе. Хорошо, хоть туман ветром разогнало.
Спрыгнув вниз, Сашка попробовал послушать радио, но понял, что не знает, на что нажимать, чтоб перевести аппарат в нужный режим. В наушниках не было даже знакомого шума эфира. Просто тишина.
— Надо выйди и осмотреться.
— Ну, выйди и осмотрись.
Его сводный брат Денис, с которым они до этого почти не общались, сразу дал ему понять, что слушаться его не собирается. Он был на два года младше, но на десять килограммов тяжелее, и слыл первым хулиганом на своей улице. И винтовку «Тигр» калибра 7.62 он держал куда сноровистей, чем Сашка свой подарок.
Младшая сестренка Дениса смотрела на них обоих и на их оружие большими круглыми глазами.
Сама Светлана Федоровна — учительница, полная женщина в китайской осенней куртке, единственная из всего поселка красившая волосы перекисью. После смерти мамы, отец прожил с ней всего несколько лет, а после этого, хоть и продолжал поддерживать ее и детей — уже жил всегда один. Ну, разве что встречаясь с этой самой Дарьей. Для своих лет (целых тридцать два!) та выглядела вполне ничего и тоже чем-то подкрашивала волосы. Считать ее мачехой было бы еще смешнее, чем Федоровну. Последнюю дед за глаза называл клушей и говорил, что раньше бы такую даже кройку и шитье не взяли бы преподавать. Сейчас она тряслась, прижимая к себе девочку, и выглядела такой же неадекватной, как дядя Гоша — побелевшая, с огромными, как у ее маленькой дочки, коровьими глазами, полными слез. Обиды на судьбу в них было даже больше, чем страха.
А вот на ее сына, белобрысого, ширококостного пацана с плоским мясистым лицом, паника не подействовала. Или подействовала по-другому. Он злобно озирался. Винтовка в руках ходила ходуном.
Видя, что Денис повесил себе на ремень джинсов ножны с охотничьим ножом, Сашка тоже прицепил на пояс чехол с мачете, на что братец только фыркнул.
— Надо валить из машины, — предложил Младший. — Всех вывести и в лесу пересидеть.
— Ты дурак или нет? — огрызнулся на него Дениска. — Здесь мы под какой-никакой защитой. А в лесу что?
Сговорились на том, что будут по очереди выходить и нести дозор, обходя машину кругом. Второй в то время, пока один обходит, должен был дежурить в люке. Когда настала его очередь, Младший надвинул капюшон и вылез в ветреный осенний вечер. После нагретого салона он показался ему очень холодным. С досадой парень отметил, что «бурубухайка» встряла точно в середину другой колонны — еще довоенной и никуда уже не спешащей. Других повозок из колонны рядом было не видно.
Мысль о том, чтоб сесть за руль и попытаться выехать на открытое место, сразу пропала. Водить он умел, хоть и плоховато. Но глупость этой мысли понимал. Еще привлечет к себе внимание… и очередь из пулемета.
Чертовы ржавые самосвалы — гробы на колесах, хоть и без скелетов за рулем — ушли водители и неизвестно где сгинули. Не меньше четырех штук с каждой стороны почти закрывали обзор на шоссе. А прямо за обочинами — и там, где виднелось кладбище, и напротив него, подлесок разросся так густо, что можно было подвести за хобот слона и они бы его не увидели.
На остальных надежды не было. Гоша забился в угол и тихонько поскуливал, натянув себе на голову свитер на манер капюшона.
Одна Женька была по-настоящему вменяемой. И даже вооружилась пистолетом Макарова. Дядя немного успокоился, когда она погладила его по голове и поставила перед ним миску с едой. Даже высунул голову из свитера, чтоб схватить кусок пирога.
Они начали свой дозор, собираясь менять друг друга время от времени.
Так прошло еще десять минут. В один из обходов Сашке показалось, что он слышит вдалеке нечто похожее на звук мотора, но сквозь частокол деревьев не смог ничего разглядеть.

Случилось так, что оба находились внутри, когда рядом с машиной раздались голоса. Незнакомые. Те, кому они принадлежали, пришли со стороны кладбища, но к живым мертвецам не относились.
— Эй, вы там! Руки в гору и выходите! Считаем до нуля.
Как они подобрались так близко, оставаясь незамеченными?!
Младший оцепенел.
— Я боюсь, — захныкала Машенька.
— Молчи ты, дура, — зашипел на сестренку Денис. — Саня, не стой. Дверь запри.
Младший метнулся к дверце и закрыл ее на засов — обычным металлическим штырем. Сквозь занавешенное шторкой окно он увидел перед «бурубухайкой» силуэты шести или семи человек.
— Э! — раздался снаружи гнусавый окрик. — А ну открывайте, козлы.
— Ложитесь на пол, — прошептал Сашка остальным.
Они не заставили себя долго ждать. Женька убедила пригнуться, а потом и улечься на пол Гошу.
Терпение чужаков, похоже, иссякло.
— Дверь откройте! Вы че, не поняли? Струлять будем.
Звук передергиваемого затвора.
— Не стреляй, Упырь, — вмешался второй голос, грубый и низкий. — Машину не курочь. Она хлипкая. Зубилом поддень, потом выломай. Не сахарный.
— Ну я им жопы на немецкий крест порву, — раздался противный скрежет, острая кромка инструмента просунулась в щель.
Но дверь была совсем не хлипкая — не из алюминия, а из листовой стали. Ее делали, еще когда в деревне баллоны для сварки были. И петли были прочные, а штырь и вовсе не давал сдвинуть ее с места ни на сантиметр.
Выломать ее не удалось, а тот, кого звали Упырем, только надорвался, судя по плаксивому вскрику после третьего рывка.
Данилов подумал, что если дверь все-таки не выдержит, он встретит первого выстрелом картечи в корпус. Если повезет, ему удастся сделать еще один выстрел, а там главное чтоб убили быстро. О других он в этот момент старался не думать.
Но обладатель баса был не так глуп.
— Ну ладно, поиграли и харэ. Открывайте и кидайте наружу стволы. А то сейчас в решето будете.
— Кладите-кладите, — елейным голосом подтвердил тот, кого называли Упырь. — Жить оставим.
Они не подчинились. Не из упрямства и не потому, что у них был план, а оттого, что от страха свело пальцы и парализовало волю.
— По ходу там салабоны, — произнес кто-то третий, с сиплым голосом.
— А будто я не знал… Ну-ка, Упырь, пальни-ка, — приказал бас. — Хоть и салаги, а вдруг завалят тебя, когда лезть будешь.
Если бы Сашка сохранил способность рассуждать, он бы пришел к выводу, что этот у них старший.
Грохот близкой автоматной очереди был не похож ни на что. Сразу около десяти пуль, пущенных веером, проделали полосу ровных дырок в обоих бортах «бурубухайки». Машину они пробили насквозь.
Сквозь дыры в салон проник слабый свет и холодный ветер.
Гоша завыл, женщины и девчонка зарыдали в голос. Даже Женька завизжала и уронила пистолет, зажав уши.
— Следующая пойдет пониже, по ногам. Кидайте пушки, голуби. Больно не сделаем, честно слово.
Сам не отдавая себе отчета, Младший разжал пальцы, и ружье грохнулось на пол у входа.
Вслед за ним, чертыхаясь, положил винтовку Денис.
— Сколько вас там, на х…? Мужчин, я имею в виду.
— Двое нас, — ответил Сашка. Смысла юлить уже не было.
Можно было, конечно, выстрелить через окно (люк для стрельбы был не очень приспособлен) или сделать еще что-нибудь. Но следующая очередь прикончила бы или одного из них двоих, или кого-то из тех, за кого они отвечали.
Негнущимися пальцами они убрали засов и отперли дверцу. Ее тут же ухватили с той стороны и распахнули.
— Ну вот и зашибись. Петька, ты первый!
Сначала в проеме показалась голова в черной вязаной шапке, а потом и весь тощий незнакомец в кожаной куртке запрыгнул наверх. Опасливо озираясь и втягивая носом воздух, он остановился на пороге, похожий на большую черную крысу. Сделав глубокий вдох, человек шагнул в полутемный салон. За ним полезли и остальные, матерясь и бряцая оружием.
В помещение сразу ворвались чужие запахи: выделанной кожи животных, потной кожи людей, бензина, махорки и даже чего-то похожего на одеколон.
Командир залез последним из четверых. Он был массивный и грузный, в высокой лохматой шапке, которая чуть не свалилась с него, когда он пролезал через дверь. Огромный красный то ли прыщ, то ли волдырь, делал и без того неприятное лицо отталкивающим. Кудлатая борода казалась накладной, сделанной из того же меха, что и шапка.
— Мать твою… А вот вы где, гниды малолетние!
От удара пудового кулака Сашка отлетел к стенке, половина лица взорвалась болью. Падая, успел увидеть, как двое в вязаных шапках набросились на Дениса — тот был покрупнее и покрепче. Через пару секунд он тоже лежал на полу, изо рта текла кровь. Похоже, ему выбили несколько зубов. Зря он сопротивлялся.
Как дрова, их вытолкали наружу.
Младший как мог сгруппировался, чтоб не разбить при падении лицо, но удар все равно вышел болезненный, и об асфальт он все-таки приложился. Дальнейшее мог воспринимать с трудом, лежа на боку в грязи, с адской болью в боку и челюсти.
Здесь внизу их ждали еще двое чужаков в кожаных шлемах. Но он разглядел только их заляпанные грязью тяжелые и стоптанные ботинки.

— А это что? — услышал он издалека голос громилы в лохматой шапке. — Вы же сказали, что мужиков нету больше!
— Да это не мужик, а дебил. Ты посмотри на его рожу, Чингиз.
— А-а. Понятно. Два сопляка и один дурик. Ничего так компания… Давай, выметайся, даун! — фраза прервалась звуком хлесткого удара и жалобным вскриком. — Вылазь! И вы, бабы, вылазьте! Баба с возу, потехе час, ха-ха.
Хохот, стон боли, новые удары, уже глухие — пинали от души. Вытолканный из кузова вниз, дядя Гоша удержался на ногах. К нему подлетели двое в шлемах и, хохоча и скаля зубы, начали метелить, как боксеры, но он все стоял, только неумело закрывался от града ударов, пока кто-то не пнул его по ноге и не свалил на землю. На лице его было больше непонимания и обиды, чем физической боли.
Толчками и тычками из «бурубухайки» выгнали женщин под сальные шуточки, со звонкими шлепками, тиская на ходу. Среди этого бедлама Младший услышал детский плач.
— У-тю-тю-тю-тю, моя цыпочка. Была б ты на пять лет старше, я б тебе… — заливался тот, кого звали Упырь, щипая за щечки Машеньку.
— Не трогайте ее, — произнес слабый старческий голос. — Выродки.
Младший как мог повернул голову. Дарья и Светлана Федоровна помогли бабушке спуститься, для этого им пришлось еще раз пройти мимо разбойников. Те накинулись на них как волки, начали рвать одежду и мять, словно тесто. С разрешения бородатого потащили их к кустам. Дядя Гоша смотрел на мучителей взглядом, в котором Младшему почудилось что-то еще кроме страха.
Теперь бабушка сидела, прислонившись к колесу — встать так и не смогла. Но голову держала твердо и обожгла взглядом, который мог испепелить гранит.
— Сиди, бабка, и не рыпайся, — бросил в ответ Чингиз. — А то и до тебя доберемся.
— Все ваши нитки уже оборваны, — словно не слыша его слов, произнесла старуха. — Слышишь кукушку? Она поет для тебя, лохматый.
В роще возле кладбища действительно пару раз чирикнула птичка.
Не сказав ни слова, старший из разбойников плюнул и зашагал к стоявшим среди могил мужикам, которых Саша заметил только сейчас. Они были, в отличие от этих, одеты не в кожаные куртки, а в зеленый камуфляж, как солдаты. Еще один, щеголявший в маскхалате примерно такой расцветки, как был на Пустырнике, тащил вслед за лохматым плачущую и отбивающуюся Женьку. Она извивалась и дергалась, пока не получила «легонько» локтем в живот. После чего обмякла и шла уже дальше, как привязанная, еле переставляя ноги.
— Полегче там, Сява. За живую Магомед патронов и табака отсыплет. А попортишь — самого тебя ему отдам.
Дружный хохот, похожий на конское ржание.
Несколько бандитов в коже начали тем временем обыскивать салон, передавая друг другу и выбрасывая наружу тюки, мешки и коробки. Каждая находка встречалась радостными возгласами: «Ни фига себе, сколько добра!», «А вот и курево», «А жратвы-то сколько!», «А вот и патрончики», «А шмотки у них какие!», «А тут и драгоценности у них есть!»
— На хер шмотки, Петруха, — пробасил медведеобразный Чингиз, оборачиваясь. — И патроны положьте, это в общак. Берите ликвид, ну, что можно унести. И заканчивайте быстрее. Сейчас чурки подойдут и мордовцы. Тогда придется со всеми делиться. Еще, не дай бог, Сам узнает.
— Да он за три тыщи километров. Как он узнает?
— Дурак ты. Скорость стука выше, чем у звука. А не донесут — все равно узнает. Но он добрый, вы же видели его глаза. Если по мелочи — простит. Хабар спрячьте в мешки. И все. Бог не выдаст, Аллах не съест. И выставите охранение, вашу мать. Мы, блин, победили, но если кто-то увидит ваше раздолбайство… вот это товарищ Уполномоченный точно не простит.
— Всех красивых краль себе забрал, умник херов, — полушепотом проворчал Упырь, поправляя ремень штанов, когда бородатый удалился еще больше. — Без ножа режет.
— Могу и с ножом зарезать, если надо, — бросил ему бородастый бугай с фурункулом и зашагал вместе с остальными прочь, в сторону опушки. Слух у него был будь здоров.

Все это казалось дурным сном, и Сашка ждал, чтобы кто-нибудь ущипнул его и дал проснуться. Но вместо щипка ему отвесили хорошего тумака под ребра.
— Че пялишься? Мордой вниз лежи, гнида. А… так это ты, Санек?! Чингиз. Командир! Командир!!!
Голос показался Саше знакомым. Ну, точно. Гришка-мусорщик. Видать, не простил он ничего и не забыл, как отец ему зубы пересчитал.
— Че орешь? — подскочил к ним Упырь. — Ушел он, я теперь за старшего.
— Пацан этот не простой, это вождя выб…док.
— И по х… Вождь уже… того. Там уже последних ловят. Слышишь выстрелы? Нет! Значит, уже не сопротивляются. Добили бы всех, но начальство сказало пока поберечь. Заринцы че-то выкобениваются. Гена сказал, что его пацаны так ему и заявили: мы, мол, по своим стрелять не будем, и вы не смейте. Им типа обещали, что миром все закончим. Дебилы! Поэтому и прошлось брать живыми почти всех. Но это пока… временно.
— Где эти придурки заринские?
— Движутся сюда на колымагах, которые еще хуже наших. Их ведет Демьянов-младший. Сопляк, почти как этот. Специально такого поставили.
И он снова поддел Сашку под ребра носком сапога. Парень подумал, что одно или два из них наверняка сломаны, но ценой страшного напряжения воли даже не вскрикнул. Лишь закусил губу еще сильней. Ужас боролся в нем с поднимающейся яростью.
— Погляди, какой злобный волчонок, хоть и напуганный.
— Ничего. Сейчас обломаю. Раз для обмена он не нужен, мне его отдайте. У меня к их семейке счеты старые. Всё под себя подмяли, уроды. Нос ему отрежу его же пилкой, пусть посмотрит, как оно, — только сейчас Младший увидел, что Гришка присвоил себе его «Ка-бар». — Кровью у меня харкать будет…
— Да забирай, — махнул рукой Упырь. — Мне больше баб мучить нравится. Особенно меня заводит, когда они просят: «Не надо, пожалуйста!»…
В этот момент сдавленный вскрик, полный боли и страха, заставил их обоих обернуться.
— А-а! Снимите его с меня-я… — хрипел кто-то чуть слышно.
— Это что еще за на хер? — Упырь вскочил, в руке его появился пистолет ПМ. — Э-э. А ну отпусти его, урод сраный! Я тебе башку разнесу!
Данилов услышал звук взводимого курка.
— Да в рот тебя… Я те сказал, отпусти!
Младший, наконец, смог, превозмогая боль, повернуть голову и увидел, что тщедушный разбойник, обладатель сиплого голоса, который еще минуту назад избивал лежащего Гошу металлическим прутом, приговаривая «Ща ему этот дрын в жопу запихну», валяется на земле, а сам умственно отсталый гигант подмял его под себя и держит двумя руками за горло. Остальная бригада в кожаных куртках не могла ему помешать — кто-то был занят потрошением узлов и коробок, один сторожил Дениса, а остальные утащили куда-то Дарью и Светлану Федоровну. Старуха и девочка были на прежнем месте.
Крик бандита превратился в хриплый стон, глаза начали вылезать из орбит. Саше показалось, что он услышал мокрый хруст, будто зеленую ветку сломали.
В этот момент Упырь выстрелил. Дядя Гоша дернулся, пуля попала в него, но шеи гнусавого он так и выпустил. Лицо дяди было полно страшной, нечеловеческой злобы, каким Сашка его ни разу не видел. Хотя отец рассказывал, что в детстве брат чуть не покалечил его самого за то, что он кусок пирога у него отобрал.
Следующая пуля поразила уже самого Упыря, пробив ему голову и выбив из нее веер кровавых брызг. Тело брыкнулось на землю и, пару раз дрыгнув подошвами, затихло. Сашка так и не понял, откуда прилетела смерть, услышал только выстрел и увидел взметнувшийся фонтанчик земли там, куда попала еще одна пуля.
Не понял этого и Гришка, но инстинктивно отскочил и пригнулся. Где-то рядом просвистела третья пуля, еще одна или две клацнули об асфальт.
В руках у Гришки был автомат с коротким стволом, и он готовился стрелять. Не помня себя от злости, Сашка, действуя скорее по наитию, чем обдуманно, протянул руку, ухватил его за лодыжку, дернул, сбивая ему прицел. Очередь ушла в «молоко», по верхушкам деревьев.
Боковым зрением он успел увидеть, что Денис уже стоит на ногах и борется с бандитом, который еще недавно стоял над ним и бил его прикладом. Но не было и речи о том, чтоб помочь.
Мгновение спустя парень увидел, что предатель направил на него автомат.
Вроде бы до войны, если верить деду, с такими ходила полиция. Это все, что он успел подумать за эти одну-две секунды.
Когда все происходит так быстро, времени не хватает на то, чтоб жизнь пронеслась перед глазами, даже если она не очень длинная.
Он даже не успел хорошо рассмотреть оружие, из которого его собирались убить. Увидел только ржавчину на дуле и царапины на прикладе.
В следующий миг где-то среди могил застрекотал автомат.
Гришку толкнуло, будто его ударили в бок молотом. Он свалился мешком, придавив Сашу к земле. Тот успел только выставить руку, и этим смягчил удар, который ему нанесла голова мертвеца. Он почему-то не сомневался, что его враг уже покойник, но воспринимал этот факт только частью рассудка. Остальная часть капитулировала.
Руку пронзило болью. Запах чужой крови заставил дурноту подкатить к горлу.
Младший понял, что находится в шаге от того, чтоб потерять сознание. Его нервы, разум и желудок испытали за эти минуты слишком многое.
Бой на шоссе продолжался уже без него. Громко кашлянула — нет, скорее, отрывисто гавкнула пару раз винтовка. Ударили в унисон несколько автоматов. Ударили они и по его барабанным перепонкам, наполнив уши звоном, похожим на звук работы ненастроенного телевизора.
Ни криков, ни звуков падающих тел в этой какофонии расслышать было нельзя. Оставалось только надеяться, что падают и гибнут сейчас чужие, а не свои.

Сознания он не терял, но на какой-то миг, придавленный и прибитый, перестал воспринимать действительность.
Вернул его в реальный мир удар по щеке.
— Ну че, Сиддхартха Гаутама, проснулся? — спросил знакомый до боли голос.
Лицо над ним на фоне затянутого тучами неба… Труп с него кто-то убрал и откатил в сторону.
— Что? Как вы меня назвали?
— Будда… Вот ты кто. Ну что, мой принц, как тебе жизнь по ту сторону забора? Нравится?
Пустырник был все в том же камуфляже. На плече висела винтовка, в которой Сашка узнал СВД. Он вытирал свой нож от крови об чью-то вязаную шапку.
С ним были два парня, как две капли воды похожие на него — с такими же грубыми лицами, ранней лысиной и носами картошкой. Отца, которого он надеялся увидеть, нигде не было.
— Вставай! Надо идти. Все разговоры потом.
Но руки не подал, паразит этакий. Пришлось Сашке собрать всю волю в кулак и, игнорируя боль в мышцах, подняться на ноги.
— А что произошло?.. Не здесь произошло, а вообще, — Младший опасливо озирался, видя кругом мертвые тела недавних налетчиков. Денис тоже лежал и не шевелился. Вокруг него натекла лужа крови. Его мать сидела рядом с телом с ничего не выражающим лицом, словно изваяние, глядя куда-то в пустоту. Дарья держала ее за плечи и что-то шептала.
— Жаль парня, опоздали мы… Новости есть — хорошие и плохие. Они захватили почти всех и гонят сейчас на север к Новокузне.
Пустырник направился в сторону «бурубухайки» и остановился у кучи сваленного рядом с ней добра. Данилов шел рядом с ним, пошатываясь и едва успевая.
— Где папа, где дед? — только и спросил он.
— Андрюху взяли они. Про деда не скажу. Не слышал о нем с тех пор, как он по радио объявил. Всё, базары потом! Берите рюкзаки, кидайте самое необходимое. Много не берите. И в лес! Сейчас сюда как мухи на говно слетятся, — он протянул Саше потрепанный вещмешок с дурацкими завязками. Без «молнии».
Он и не подумал тогда, что «молнию» может заклинить в самый неподходящий момент.
Только сейчас Младший заметил, что его удобный рюкзак, где он хранил свои вещи, лежит среди кучи, разрезанный крест-накрест. Видимо, содержимое мародеров не заинтересовало. Дневник валялся рядом в пыли.
Он быстро подобрал его с земли, отряхнул обложку и аккуратно положил в вещмешок, обернув целлофановым пакетом. Сверху положил два кило сухарей, несколько яблок, немного вяленого мяса. О том, что надо взять флягу с водой и компас, ему тоже можно было не напоминать. Как и о том, что надо подобрать свое ружье.
Дарья и Светлана Федоровна тоже пока не пришли в себя до конца. Еще бы: на их глазах Пустырник с сыновьями прикончили трех человек, пусть даже эти люди собирались их насиловать. Но и им Пустырник всучил полезный груз.
Вспомнив, Младший наклонился и снял с трупа безносого Гришки ножны с мачете, стараясь не запачкать руки в крови. Вот теперь он был в сборе.
— Надо уходить, вы че так долго телитесь? — поторопил их Пустырник. — Сейчас опомнятся и начнут прочесывать. Женька где?
— Ее забрал бородатый в шапке. С ним было еще человек пять. Они ушли туда, — Сашка указал.
— Сучий потрох. Уже не догнать. Вернется с подкреплением.
И не было времени для того, чтобы сокрушаться.
Они хотели нагрузить даже Гошу — еще бы, он мог поднять много — когда заметили, что он держится за плечо и никого к себе не подпускает.
Сашка хлопнул себя по лбу. В суматохе забыли, что в того попали, а дурень и виду не подавал.
— Дарья, ты же медицину знаешь, — бросил через плечо Пустырник женщине, которую, как Сашка полагал, связывали отношения с отцом. — Обработай и завяжи рану. И в темпе вальса!
Гоша был скорее напуган, чем страдал от боли. Ее он ощущал совсем не так, как нормальный человек, и в этом были свои плюсы.
— Больно, — он показал на пропитанный кровью рукав свитера. Кровь сочилась равномерно, но останавливаться не думала. — Больно ему.
Дарья оторвала полосу от простыни и наложила плотную повязку. Перед этим рана была обработана спиртом из фляги. Блаженный даже не поморщился, будто ему на рану воду вылили.
Мужчины подобрали у мертвых врагов пистолеты, обоймы из разгрузок и подсумков, гранаты — рюкзаков или вещмешков на тех не было. По карманам шарить не стали. Автоматы и винтовки тоже не взяли.
Каждый труп напоследок удостоился или пинка, или брезгливого плевка.
Первый раз Младший видел то, о чем дед ему говорил — как люди в твоих глазах превращаются в пиявок и червей, которых не жалко, а нужно раздавить.
Дениса оставили там, где лежал — мертвого. Его уже не спасти. И ему уже было все равно. Хорошо, что мать его была так подавлена, что дала себя увести, не стала сопротивляться.
— Прежде чем уйдем, надо сделать контроль, — произнес Пустырник. — С ними как с зомби. Пока голову не пробьешь — никогда не знаешь, вдруг оклемается. И расскажет, сколько нас и куда ушли.
Он быстро обошел лежащих врагов, и каждому с противным мокрым звуком опускался на голову приклад его автомата. Хватало одного удара.
Сашка и сам мог бы так сделать. Мысль, что он никого не убил и даже не поцарапал, не давала покоя.
— Хотя некоторым и голова без надобности… — пробурчал дядя Женя, добивая последнего. Тот дико заорал. Видимо, жив был и притворялся. До удара.
— Если оттащить их в кусты… их дольше не хватятся, — попытался внести свой вклад Сашка.
— Кровь, следы, поломанные ветки… Времени нет заметать. Но ход мыслей мне нравится, — он хлопнул Сашку по плечу. — Пошли!
Сыновья Пустырника тем временем успели сделать из брезента носилки.
— Это не для здорового дурня, а для старушки. Блаженного даже домкрат не поднимет, если сам не побежит. Но я думаю, жить он хочет.
— Оставьте ее, — прошептала вдруг бабушка Алиса. — Ей уже недолго осталось.
— Кого оставить, бабушка? — не понял Сашка.
— Ее. Ту, чья жизнь уже прожита.
— Мама. Мама. Мама… — начал повторять, как испорченная пластинка, их слабоумный родич. — Мама.
— Никого мы не оставим. Всё, пошли! — Пустырник повел их к опушке быстрым шагом, почти бегом, задавая темп.
Его сыновья несли носилки. Легкое тело сухонькой старушки почти не замедляло их хода. За ними шли, едва успевая, женщины.
Замыкал шествие Сашка, то и дело оборачиваясь.
Лесополоса скоро кончилась, хоть и разрослась во все стороны, кроме той, где ее сдерживала нить шоссе. Начались овраги, поросшие кустарником, там они встретили остатки разбитого войска двух поселков. Их было не больше сорока человек.
А уже через пять минут со стороны шоссе донесся рев моторов.

Даже после короткой пробежки по оврагам Сашка понял, насколько удобные у него ботинки. Нигде не терло и ноги совсем не потели. Хороший подарок.
Эх, Женька, сестренка… Обычно ни к братьям, ни к сестрам особой теплоты не чувствуешь, пока не случается расстаться — просто воспринимаешь то, что они есть, как должное.
Для себя он решил, что если хоть волос с ее головы упадет, всем врагам при встрече он будет что-нибудь отрезать. На их выбор.
Кира?.. Лучше бы не вспоминал. Стало еще муторнее на душе. Здесь он не мог не чувствовать личной вины. Не пялился бы на нее, как волк на мясо — глядишь, согласилась бы поехать в их фургоне.
И что? Сейчас бы тоже увели к какому-то Магомеду. Как говорил Пустырник: «Куда не кинь — всюду клин. Куда не брось — всюду гвоздь. Куда не дуй — всюду…» И в рифму. Была надежда, что она могла спастись, за нее он и ухватился.
Они шли. Вернее, почти бежали. Пересеченная местность закончилась. После десяти минут кросса по буеракам, заросшим густым березняком, они выбрались к цивилизации. Вернее, к тому, что было ей пятьдесят лет назад. Вышли к проселочной дороге, рядом с ней чернели деревянные одноэтажные дома, многие крыши давно провалились, окон не было, а у некоторых — и дверей.
— Деревня? — спросил Сашка одного из сыновей Пустырника.
— Дачи.
Разницы не было никакой, но парень вспомнил, что на дачах горожане жили не постоянно, а только наездами.
Мелькали столбы, деревянные и проволочные заборы, редкие автомобили — старые и угловатые, не такие гладкие как в городе — а еще мотоциклы и трактора. В одном месте они перепрыгнули через ручей.
Младший давно не ходил таким быстрым шагом. Вскоре начало не хватать дыхания. Сказывалась недавно перенесенная простуда. Он еще помнил, что дышать надо носом, а не ртом. Рядом наполовину шли, наполовину бежали остальные. Бежал грузный мужик Колян Ермолаев, выращивавший много картофеля и немало его съедавший — бежал, высунув язык, как собака в жару. Пустырник бросил ему что-то резкое. Тот подобрался, закрыл рот и прибавил скорость.
Сам Пустырник шел легко, как будто скользил на невидимых лыжах. Он не давал им передышки, но следил, чтоб никто не отстал, иногда становясь замыкающим.
Сашка думал, что они направляются к поселению — хорошо иметь хоть такую крышу над головой, но Пустырник решил иначе. Дачный поселок обогнули и углубились в совсем глухой пустырь, где вязко хлюпала под ногами вода, а трава походила на болотную растительность. Здесь стояла коробка из шлакоблоков, крытая шифером. Здание могло быть покинуто еще до войны, потому что даже дороги к нему не было. Только забежав внутрь и выбрав место подальше от окон, они остановились.
— Ну. вот и все. Сюда не сунутся, — произнес Пустырник. — Собак у них нет.
Он выставил двух часовых. Остальные расселись — кто на мешках, кто на штабелях кирпичей. После краткого рассчета их оказалось сорок девять человек. Из них почти сорок — мужчины, включая трех подростков, таких же, как Сашка. Вроде бы все они были из Прокопы.
— Как? Как это вышло?! — посыпались со всех сторон вопросы на бедного Пустырника. — Почему они нас порвали как грелку? Где вождь? Где киселевцы?
— Мужики, спокойнее, — поднял он руку. — Сейчас обскажу все по порядку. С ними был помощник Бергштейна, в форме и с бумагой. Из Заринска. Обещали сохранить жизнь и свободу. Мы, в общем, знали, что кинут. Поэтому и не рассчитывали. Сказали нам бросить оружие. Мы бросили. Старое и ненужное. Они пошли на нас и сразу начали стрелять. Ясное дело, чтоб положить в упор. Ну, мы их и «приняли», потому что бросили мы фуфло, а автоматы у нас припрятаны были. И даже в контратаку пошли. Но недолго музыка играла. Ударили паразиты еще с двух сторон. Потом начали из крупнокалиберных шмалять. Но не по нам — а по повозкам и вокруг них. А потом и залп из минометов дали. Тоже рядом с возами, где мы безоружных укрыли. Тут-то и пришлось нам… возобновить переговоры, — объяснил Пустырник. — А с киселевцами вышло еще хуже. Их всех или поубивали, или повязали.
— Заринцы в этом участвовали? — задал кто-то вопрос, который давно вертелся на языке и у Младшего. Сам он молчал, не решаясь перебивать, когда говорили взрослые.
— Не было заринцев. Только этот прыщ, один. А эти чужаки… Я не знаю, из какой вагины они на свет выпрыгнули. Это не люди. Из минометов по женщинам и детям… мы потому и лапки подняли… И тут они начали наших вязать. Все в камуфляже как на подбор, сытые и выученные, будто армия, мля. Сказать, почему они не прикончили всех на месте за своих убитых? Те, кого мы положили, были для них навроде пушечного мяса. Не из их самих. Мы в основном поубивали таких же коней в пальто, как те, которых на шоссе успокоили. А те зеленые подошли, когда мы уже с поднятыми руками стояли.
«Зеленый ходил», — вспомнил Сашка.
Не поверили блаженному и как за это поплатились!
— Всех пленных они сейчас гонят по дороге пешком на север, к Новокузне, колонной. Что с ними сделают? Думаю, ничего хорошего. Возы идут рядом, с добычей… А Андрей погиб как герой, в первые минуты боя. Вечная ему память. Я буду не я, если не убью за него сотню мразей.
Последнюю фразу Сашка уже не мог воспринять. И все остальное слышал будто через вату. Молоточки в ушах заколотили с бешеной силой. Он сел, обхватив голову руками — не картинный жест, а потребность организма, который оказался слабее, чем он думал, и теперь насмехался над ним, послав слабость ногам.
«Это не со мной. Это вымысел. Еще одна из сказок. Ведь так похоже…»
— А ты где был, когда их убивали? — подозрительно спросил Пустырника старый Федор Мельниченко. — Тебя даже не ранили.
— Верно, верно! — начали кричать другие мужики, у некоторых, как у Гоши, были повязки, пропитанные кровью. Ранен был едва ли не каждый третий, пусть не огнестрелом, а легко. В основном ободрали руки и ноги об острые камни. — Ни царапины на нем! Ты где был в этот момент?
Пустырника уважали, но недолюбливали. Бывает и такое.
— Я до последнего отстреливался, — ответил тот. — Потом, когда все стало ясно, затихарился и уполз. А сыновья мои ехали последними, вот и сумели уйти. Мы решили, что лучше быть на свободе, чем в загоне. Больше пользы принесем.
— Темнишь ты, — не унимался Федор. — А чем докажешь, что было так, а не иначе?
— Да ничем не буду доказывать. Хотите — разойдемся. Пусть каждый валит, куда хочет.
— А ты, ты чего предлагаешь? — спросил Пустырника Артур Краснов, который стоял, опершись на винтовку. У него было что-то с ногой.
Увидев братьев, Сашка приободрился было. Но нет, Киры нигде видно не было. Женщин вообще раз-два и обчелся. Неужели она была одна в момент атаки, а ее братья находились в передовом или фланговых дозорах?
Толку-то с этих дозоров… Отделали, как малых детей.
«У наших были пулеметы, сведи-ка с пулеметом счеты», — вспомнилась ему цитата, которую дед включил в свою книгу, в раздел про колониальные войны. Принадлежала фраза какому-то Беллоку и касалась разгромной победы англичан не то над бедуинами, не то над бабуинами. Тех просто смели волной пулеметного огня вместе с их верблюдами.
«Правильно. Думай». Думать о чем угодно, лишь бы отвлекаться. Лишь бы не зацикливаться.
Как он и предсказывал, преследователи отстали от них. Во всех смыслах — и не смогли догнать, и отвязались.
— К утру оставим здесь женщин под присмотром раненых… или наоборот, раненых под присмотром женщин, — услышал он откуда-то издалека голос Пустырника. — А сами пойдем за колонной. Будем следовать за ними и ждать шанса.
— А наших зверям бросим? — подал голос Волков. Он тоже вышел живым из этой адской мышеловки.
Он имел в виду мертвых.
— И тебя, и меня бросим, если надо будет. Пойти на трассу сейчас — это самим в жмуры записаться. Место открытое. Они мало того что мины и растяжки явно поставили, так могли еще и оставить человек двадцать в засаде. Нам надо в первую голову думать о живых, которые в плену, во вторую — как ублюдков из живых вычеркнуть. О мертвых — потом.
Взрослые… точнее старшие (а сам он кто, если не взрослый?) — судили и рядили еще минут двадцать. Но в итоге сошлись на предложении Пустырника. Выходило, что их окажется почти тридцать человек — сильных, вооруженных, а главное, озлобленных. Трудно сказать, кто сильнее — те, кому нечего больше было терять, или те, чьи семьи попали в руки врага. О мертвых, оставшихся на месте расправы, позаботятся те из раненых, у которых руки-ноги целы. Но только через несколько дней, когда шухер уляжется. Тогда же — но не раньше — можно будет сходить поискать на шоссе остатки провизии. А пока придется довольствоваться тем, что успели унести с собой.
Сашка не перебивал их, молча сидел, подперев голову руками, и чертил на земле палочкой одному ему понятные знаки. Потом взял дневник, вечную ручку и на пять минут погрузился в свои записи. Когда он закончил, на первом листе было немного текста и рисунок, выполненный быстрыми косыми штрихами. Портрет.
На лице парня, когда он подошел к Пустырнику, нельзя было прочесть ни гнева, ни страдания.
— Зачем вы мне врали? — спросил Младший тихо. — Что он живой… Я же не баба.
Пустырник поднял на него глаза. Видно было, что он устал — и непонятно, от чего больше. От обрушившихся проблем или от необходимости так много говорить с людьми.
— Знаю, что не баба. Но на тебя и так много свалилось, Саня. Решил, что рассказать успею. В тот момент нужно было из опасного места живыми выйти. Ты шел замыкающим, за дорогой смотрел. Да и старушку не хотелось огорчать. Пойди, кстати, проведай ее… У нас пара часов, — он ел кусок вареной зайчатины прямо с ножа, посыпая солью. Зайца подстрелили еще утром, до всего .
Напрасно Саша ожидал, что тот разделит тушку поровну. Мужик видимо рассудил, что у парня есть свой запас в вещмешке, и нечего его баловать. Огонь они разводить не стали. Да и нескоро теперь им будет дело до вкуса пищи.
— А бородатого ты хорошо накарябал, — произнес Пустырник с набитым ртом. — Увижу в прицеле… не спутаю. Как живой глядит.
— Надеюсь, недолго ему осталось. Только пуля семь шестьдесят два для него — это слишком просто.
«И когда он только успел заглянуть мне через плечо?».
— Не хочешь остаться с ними? — испытующе глядя ему в глаза, спросил Пустырник. — Да ладно… Знаю, что не хочешь. Тогда через пятнадцать минут будь в сборе.
Сашка действительно не хотел оставаться с ранеными. Не только потому, что ему было стыдно, что он даже не поцарапал ни одного из чужаков. Не показал им, как может убивать ружье и мачете. И не только из-за Киры и Женьки.
Был еще страх перед тем, что будет, когда бабушка с Гошей узнают, что глава их семьи, их сын и брат — погиб. Лежит там мертвый и окоченевший, и нельзя пока даже отогнать ворон.
Костерок они развели только очень маленький. Даже воды не согреть. Больше пока было нельзя. Пока шел дождь, с потолка мерно капали капли. Проходя мимо, Младший увидел свое отражение в маленькой лужице. Лицо было похоже на белую маску.
Волки, может, и не тронут. Придут, привлеченные запахом крови, и будут смотреть издалека, из чащи, глотать слюну, но на шоссе не выйдут, чувствуя близость живых вооруженных людей. А вот вороны не побоятся. Они себя чувствуют вольготно в этих краях — черные, жирные, наглые. Зиму их вид пережил, и теперь стал едва ли не вершиной пищевой цепочки.
Когда разведчики убедятся, что все чисто, и доберутся до места кровавой бойни, вороны успеют не только вытащить глаза из глазниц, но и обклевать лица.
«Я жалкий трус. Я не хочу видеть, что будет, когда они узнают».
Лучше в огонь и под пули.
Из рассказов деда Сашка знал, что после потери по-настоящему больно будет потом, через пару дней, а может, через неделю. И ненависть — хорошее обезболивающее. Когда ненавидишь… почти не больно. Не было ему больно и когда он кольнул себя острием «Ка-Бара» в тыльную сторону ладони, прошептав пару фраз, смысл которых был в том, что не знать ему покоя, пока последний из отнявших у них мир не ляжет такой же бесформенной кучей, как легли Упырь, Гришка или гнусавый.
Несколько капель крови упали на снег.
Он даже не заметил, как что-то бухнулось перед ним на развернутый кусок целлофана.
— На, лопай, — услышал Данилов, поднимая глаза. — Только не будь трусливым, как эта зверюшка. Если хочешь жрать — так и скажи. А колоть себя не надо. Это не по-мужски. Чужих будешь… и не так, а поглыбже.
Когда парень подошел в тот угол, где они устроили лежанку для бабушки Алисы, то увидел, что Гоша сидит рядом с ней, перебирает ее седые волосы и повторяет:
— Мама, мама, мама-мама…
Если бы у Александра и были какие-то сомнения: идти или остаться — они бы исчезли теперь. Парень увидел, как старуха приподнялась на своем жестком ложе и что-то сказала сыну — старшему, а теперь и единственному, и погладила его по огромной лобастой голове, стриженной под горшок. Что он понимал в жизни? Этот большой ребенок, который лет до пятнадцати пытался забраться ко всем на руки, хотя весил уже не меньше теленка.
«Ну, сволочи. Молитесь…»

Они шли параллельно дороге, не выходя на открытое место, шаг в шаг. На ветвях серебрился иней. По свежему снегу следы на дороге — от шин и от ног — были хорошо заметны. Да чужаки и не прятались.
К полудню они поняли, что возле старой станции техобслуживания и заправки колонна разделилась. Часть вещей захватчики перенесли на свои грузовики и укатили на запад, забрав с собой и «бурубухайку», и машину киселевцев. Это была хорошая новость. Значит, их осталось меньше, и они, скорее всего, махнули рукой на тех, кого им не удалось поймать.
Четкие следы колес перемежались глубокими следами ног. Пленные или часть из них по-прежнему шли на своих двоих. Почему их заставляют идти пешком? Почему не посадят в освободившиеся фургоны?
Похоже, многое из грузов пришлые оставили на тех же прицепах, на которых оно им досталось. И теперь покорные лошадки, поменявшие хозяев, послушно тянули повозки обратно на север, к Новокузнецку. А людей гнали рядом. Тракторов тоже не было видно. Либо их угнали куда-то, либо бросили, слив топливо.
Личные вещи захватчики просто выкидывали на дорогу. И лежали в замерзшей дорожной грязи чьи-то тапочки, столовые приборы, игрушки, битая посуда, бусы… все то, что отец говорил не брать. Но в каждый тюк и каждую сумку вождь не мог заглянуть.
Все это лучше любого указателя отмечало путь каравана, ставшего конвоем. А еще трупы в снегу. Их было пять за отрезок пути длиной в тридцать километров, все пятеро были мужчинами. Должно быть, пытались бежать или сопротивлялись. В последнее, впрочем, верилось с трудом. Но на снегу тут и там были пятна крови. Сашка знал их всех только по именам. А самым последним был Пашка. У него была дыра во лбу и не хватало трех пальцев на руках. Он уже начал обрастать, как бородой, инеем.
«Бойся холодных. Они заберут твою кровь».
При обнаружении каждой такой находки во время кратких вылазок на шоссе лица уцелевших еще сильнее каменели.
— Не подходите, — остановил их Пустырник еще в десяти метрах от трупа. — Назад!
Он проверял все тела, но пока ничего опасного не находил.
В этот раз было иначе. Он вернулся к своим, неся на ладони ребристую гранату размером с кулак.
— Растяжка. Не пожалели «эфки», гады. Криворукие поставили и на криворуких. Батя меня учил и посложнее снимать.
— Знают, что мы идем, — промолвил дед Федор.
— Нет. Могут просто перестраховываться. Или боеприпасов у них хоть жопой ешь.
Ночью в такую погоду невозможно продолжать движение. Колонна остановилась. Встал на привал и маленький отряд ее преследователей, укрывшись под полуобвалившимся мостом.
Пустырник — человек, а не травка — наконец-то дал им нормально поспать. Ветер кружил над их головами снежные вихри.
Но в эту ночь — первую ночь новой совсем не радостной жизни Младший не мог уснуть. Да и был ли он теперь младшим? Или последним?
Тревога мешала спать. За деда, который пропал, и неизвестно, жив ли. За Женьку. За Киру. За нее — сильнее всего. Мысль о том, что она там наедине с этими тварями, заставляла его скрипеть зубами.
Не он один так себя чувствовал. Люди вокруг него тоже кипели от гнева. Давались страшные клятвы. Резать, давить и рвать на куски. Ненависть — слишком мягкое слово. Хотелось, как бешеным псам, вцепиться врагам в глотки, чтоб даже мертвым им не смогли разжать клыков.
— Пять часов на сон! — объявил командир, как-то незаметно им ставший, и они расположились на отдых. Люди слушались Мищенко, хотя еще недавно на него ворчали.
Хотя какой это отдых? Многим не спалось. Ненависть придавала сил и толкала вперед, и теперь было трудно разрядить этот запал и ослабить скрученную внутри пружину. Впереди за снежной пеленой виднелись огни костров — это грелся конвой каравана. Пару раз проплыли маленькие огоньки — фонари. Огоньки поменьше могли быть только горящими самокрутками. Враги чувствовали себя хозяевами и совсем не скрывались. Их транспорт расположился возле Автоцентра, где когда-то продавали легковые машины «Таёты». Сашка с пацанами как-то бывал в этих краях.
Несколько авто, насквозь ржавых, но сохранивших былые закругленные очертания, и сейчас стояли там, прямо в здании.
Снаружи разместились украденные телеги и несколько грузовиков чужаков. Они стояли вплотную к целому морю автобусов — когда-то синих и зеленых, а теперь бурых, о которых дед еще маленькому Сашке рассказывал.
«Это обычные маршрутки и междугородние автобусы. Их, видимо, реквизировали, чтоб часть людей вывести в загородную зону. Но не успели».
То, что они были пустые и целые, отдавало какой-то странной жутью. Призрачные автобусы, которые высадили своих пассажиров на неведомых вокзалах, а потом собрались сюда. Даже их стекла были нетронутыми и плотно закрытыми.
А теперь разведчики разглядели, что часть пленных набили именно внутрь этих ржавых автобусов — самых целых и крупных, заперев двери снаружи.
В проходах между железными исполинами то и дело прохаживались автоматчики. Главные силы врагов расположились в самом павильоне.
Пустырник был неумолим — нападать сейчас рано. Надо ждать момента. Все, что пока можно сделать, это только укусить их. Но за каждого убитого, говорил он, зарежут десять-двадцать заложников.
Момент будет. Обязательно будет.
На следующий день погода еще сильнее испортилась. С самого утра выпало еще больше снега, и он уже не растаял. Кругом было сибирское море — море снега. Белое с бурыми островками — возвышенностями и группами деревьев. Сосны и березы оделись в белые уборы. Сашка вспомнил, как впервые в детстве увидел такие же сосны со странными кронами — ветви у самой верхушки, а остальной ствол голый.
«Папа, это зайцы объели?» — спросил он лет в шесть.
«Да ты что, какие зайцы? — ответил тогда вместо отца дед. — Туда бы только жирафы-мутанты дотянулись».
О том, что зима в Сибири всегда приходила внезапно и рано, они знали с детства. После войны это ее свойство только усилилось. И никого не удивляло, когда сегодня плюс десять градусов, а завтра уже минус. Но Сашка видел, что руки у людей тряслись не от холода, а от бессильной злобы.
«Куда их гонят? — задавал себе вопрос парень. — До Заринска? Нет, скорее, до верной смерти».
Страшнее этой ночи трудно было представить. Каждый раз, когда от Автоцентра до них долетал крик, то один, то другой боец, не выдержав, вскакивал и хватался за оружие, чтоб идти туда. Пустырник с сыновьями останавливал их, иногда выкручивая руки, и приводил в чувство.
Новый день обещал быть таким же пасмурным.

Те немногие, кто все-таки сомкнули глаза, проснулись от рева моторов.
Проснулся и задремавший только под утро Сашка. Он увидел, что грузовики уезжают прочь — на север, к уже близкой Новокузне, черные высотки которой были видны без бинокля. Три автобуса они потащили на буксире, а внутри людей было набито, как горошин в стручке.
Когда чужаки покинули лагерь и караван их скрылся за поворотом, преследователи решились приблизиться к Автоцентру.
Точнее, Пустырник скомандовал «вперед!», увидев дым, поднимающийся сразу в нескольких местах над автобусным полем.
Когда они подбежали ближе, то услышали крики о помощи. Красные языки пламени лизали потертые бока нескольких автобусов MAN, называние которых Сашка машинально переводил для себя как «Мужчина».
Горели возы и горели их пожитки, оставленные тут только как горючее. Все, что они собрали с собой в долгую дорогу, для жизни на новом месте — пылало и поднималось к небу черным дымом. Тушить было поздно. Такой пожар снегом не забросаешь.
Артур Краснов, который первым подбежал к очагу, чудом не сорвал ногой проволочку, к которой была прикреплена еще одна граната. Вторая ждала их чуть в стороне и была совсем незаметна.
— Спокойно, мужики! — чуть осадил их дядя Женя. — Они не сгорят и не задохнутся сразу. Несколько минут у нас есть. Себя берегите.
Обезвредили еще две самодельные ловушки, пока вызволяли своих из чрева металлических монстров. Как сказал дядя Женя, двери огромных МАНов и маленьких ПАЗиков были сначала заперты, а потом заклинены.
— А мы уже думали, что вас вороны склевали… — услышал Сашка знакомый голос и обернулся.
Перед этим он разбил ломиком несколько стекол в маленьком автобусе. Дверь там застряла намертво. Другие помогали пленникам спускаться на землю.
В первом освобожденном Младший узнал пожилого мужика, который охранял депо-конюшню. Глаза его были красными и слезились, то ли от дыма, то ли от горя.
— Да нас сейчас и куры могут заклевать, — хмуро ответил Пустырник. — Где остальные, деда Миша?
— Увезли остальных… Зачем… не знаю.
Мстители и сами видели, что здесь далеко не все. А только стар и млад: самые пожилые и немощные и самые мелкие и несмышленые. Тут даже оружие было брать некому.
— Спасибо, что не убили, — цедил сквозь зубы Волков, помогая выбраться из салона очередной бабушке или ребенку. — За эту доброту умирать собаки будут на одну минуту меньше.
Данилов-младший тоже помогал как мог. Вот только никаких следов Киры и Женьки не нашлось. И дедушки нигде не было.
В здании, где на железных балках в выставочном зале раскачивались пятеро повешенных, они обезвредили еще один взрывоопасный сюрприз, на этот раз из жестяной банки с гвоздями.
«Арда это порядок»  — горели на стене алые, будто налитые кровью буквы.
Вот такой у них был порядок.
Сокрушаться о том, что в преддверии зимы они остались нищие и чуть ли не голые, жители Прокопы не стали. Пока надо было спасать людей, а не думать о вещах.

Часть 3. Дорога слёз

Если хотите увидеть будущее — представьте сапог, топчущий человеческое лицо — и так до конца времён.
Джордж Оруэлл, «1984».

Глава 1. Атаман

Ливень начался внезапно и застал их вдали от укрытия, на Змеиногорской дороге. Вернее, чуть в стороне от нее, на месте довоенной деревни. Туда их привел скорбный повод. Во время ночной стоянки помер Иваныч.
Оставив колонну «мытарей» на дороге, Окурок взял одну машину в роли катафалка и десять человек. Хоронить на кладбище в Заринске он не хотел по разным причинам. Во-первых, дела еще не закончены, и пока они доберутся туда, тело начнет портиться. А старый Мустафа говорил, что Иваныча недавно в ислам крестил. Значит, хоронить надо в этот же день. Во-вторых, если завтра сибиряки взбунтуются, они могут все могилы пришлых на своем кладбище разорить, а тела свиньям выбросить. Лучше уж тут в поле.
Сборщики дани к тому времени успели объехать почти двадцать селений — и везде им безропотно сдавали положенную норму, которая в этом году, со сменой власти, выросла вдвое. Скрипели зубами, но сдавали: мелкую картошку, морковку, свеклу, репу. Вся еда перед зимой свозилась в закрома Заринска. Все это делалось «для их же блага», якобы для создания государственного семенного фонда.
Все знали, что Артур Бергштейн был давно фигурой номинальной. Для вида то есть сидел. Всем заправляли прибывшие из-за Урала «сахалинцы».
Сборщики побывали везде, кроме Змеиногорска, который был у черта на куличках в горах, и двух деревень далеко на востоке, где был вообще край известного мира, о котором рассказывали только байки. Но и туда продуктовые группы при поддержке «милиции» (местные силы действительно так звались!) были посланы.
Окурку не нравилась эта работа. Он видел, что люди отдают едва ли не последнее. И не особо понимал, зачем это нужно.
Но приказ есть приказ, Железный Закон велит ему подчиняться, не раздумывая. «Это чтоб кормить гарнизон, — только и сказал во время сеанса связи Генерал. — Не бойтесь их. Они не пикнут. Мы уже тыщу раз так делали».
И их дребезжащие «КамАЗы» приезжали на новое место без опоздания. А после на складе в Заринске надо было сдать груз под роспись кладовщику с помятой красной рожей. Окурок ставил крестик на пожелтевшем листе. В основном это была картошка — плохонькая, горошистая. Год был не очень урожайный, да еще жуки поели. Насчет «не пикнут», Генерал слегка ошибся. Несколько раз в деревнях им вслед неслись приглушенные ругательства (иногда просто «козлы», а иногда и «фашисты долбанные»), но никто не бросил камня и тем более не выстрелил, хотя охотничье оружие здесь было.
Еще бы. С пулеметом на гантраке не пошутишь. Люди тут были пуганные, битые. Сказывалась память давних войн и разорений.
Заодно Генерал на последнем сеансе связи приказал всем отрядам ловить бродяг и всех подозрительных и везти в Замок. Там в подземных казематах к ним умели находить подход.
Но к этим обязанностям атаман относился, спустив рукава. Он в шпионов не верил и одну оборванную семью с железной тачкой отпустил на все четыре стороны, только проверив доку́менты у мужика в резиновых сапогах и бабы неопределенного возраста в шерстяном платке. По виду типичные «мешочники». У него дома на Волге таких называли «старатели». Он сам таким был, и от хорошей жизни ими не становятся.
Про себя он заметил, что в деревнях тут люди живут не лучше, чем крестьяне Гоги. Не сравнить с сияющим Заринском. Город на берегу реки Чумыш был красив и, если закрыть глаза на брошенные районы, где дома были аккуратно заколочены, а въезды на аварийные улицы перекрыты заборами с предупреждающим знаком, казался пришельцем из другого времени. В его центре даже тротуары были замощены плиткой и деревья подстригались.

Местные говорили, что в это время года ветры дуют с севера и грязных  дождей не бывает, даже при том, что грязной  здесь считались такая вода, которая на Волге и на Урале считалась годной для питья.
Но можно ли верить местным? После Урала атаман не доверял ни дождям, ни людям.
Здесь, в Сибири, погода еще гаже. И если такой была осень, то страшно представить, какой будет зима. Но зато здесь почти нет людей. И уж лучше померзнуть, чем получить пулю из засады.
Штабной УАЗ не вмещал все отделение, и Димон посчитал бы себя последней тварью, если бы отсиживался, когда пацанам приходится мокнуть. Он был спокоен. Ветер действительно дул с северо-востока. А там, как говорили, городов не было, а только океан, за которым даже если что-то и взрывалось, то очень-очень далеко.
В общем-то, если бы не собачачий холод, он бы сказал, что ему в Сибири нравится. Тут меньше хабара, чем на Урале, но меньше и отравы. Можно даже жрать грибы, рыбу и дичь.
Вокруг него бойцы накидывали и завязывали капюшоны плащ-палаток, крестились и бормотали заговоры. Если дождь плохой, то, в натуре, оставалось надеяться только на высшие силы.
Через пять минут дождь пролился и небо сразу прояснилось. Выждав еще немного, пока остальные сушились и обтряхивались, Окурок спокойно набрал в ведерко воды. Запитав прибор от автомобильного аккумулятора, замерил гамма-фон (тот был «нормальный»), поднес зонд к воде.
По слухам этот ДП-5 был изготовлен ровно сто лет назад. Но фурычил как новенький.
Вначале не было ничего. Стрелка не шелохнулась. Но прибор был исправен — он проверил его, повернув фигнюшку на зонде, которая сама давала маленькое свечение .
Дальше Окурок покрутил ручку, как учил его еще один из мамкиных хахалей, сменил диапазонд на другой, более чуткий. «Когда-нибудь это спасет тебе жизнь, щенок. Шучу. Ты все равно околеешь — от поноса, от кашля или просто с голодухи. Кормить-то я тебя и твою мамку-шлюху больше не буду».
Добрый был дядя Слава, мир его костям. Знал бы этот татуированный бык, живший мелким крысятничеством и давно сгнивший в земле, чего добился мальчик Дима, которого он когда-то лупил обрезком шланга.
Стрелка столетнего прибора чуть шелохнулась. Окурок выждал, потом сбросил и повторил замер. Ага! И вода была тоже нормальная. Не для питья, конечно, но рожу помыть можно.
— Все чисто! — громко объявил Димон. — Будем жить.
Хотя «Димоном» его теперь называли реже. Больше по отчеству или товарищем атаманом Саратовским, как он теперь подписывался. По названию города, где прошло его детство.
Но для своих он по-прежнему оставался дядей Димой по прозвищу Окурок, хоть и стал командиром, после того, как Нигматуллин зацепил ногой поставленную уральцами мину-растяжку. Теперь под началом Дмитрия ходил отряд «Череп» — если и не лучший в орде, то самый лютый.
Не считая нохчей, конечно. Но они в поход не пошли, кроме пяти или десяти человек — остались грабить Ёбург.
— Опять льет, етить твою через коромысло, — ворчал худосочный Комар, пряча голову в плечи. Ветер трепал его потертую штормовку, на острый нос падали последние капли ушедшего дальше в холодную пустыню дождя. — Ну сколько можно!
Он всегда жаловался. На дождь, на снег, на холод, на редко выпадавшую жару, на сапоги и на лямки от вещмешка. Но при этом был вынослив, как лошадь, поэтому на его брюзжание давно никто внимания не обращал. Только когда он слишком увлекался, Окурок делал ему внушение. В этот раз хватило сурового взгляда. Увидев выражение лица командира, Комар заткнулся и начал работать лопатой с удвоенной силой. Могила должна быть просторной. Так требовал закон.
Его молодой напарник копал молча и сосредоточенно. За этот месяц Мишка изменился и возмужал. В первом же настоящем бою малец посмотрел в глаза ангелу смерти и двоих отправил к нему сам, а это меняет людей.
Тогда они попали в засаду ополченцев из Пышмы, не все из жителей которой были рады видеть гостей на своей земле. В тот день зашитые в куртку стальные пластины, задержали пулю из «вертикалки» и спасли ему жизнь, хотя, конечно, от выстрела из «калаша» это не помогло бы.
После этого случая самодельные броники стали мастерить себе и другие. Хотя в пользу их Окурок не верил. Он даже фабричные, довоенные жилетты  не одобрял — подвижность в быстром бою важнее — это тебе не осада, когда враг врылся в землю и надо выковыривать его из каждого здания. Хотя и такой опыт у них уже имелся. И получили они его совсем недавно, при взятии Ёбурга.

Вначале копали в низинке. Но стоило лопате уйти на полштыка в землю, как она натыкалась на сплошные камни. Пришлось рыть могилу выше по склону, на ровном травянистом лугу. Когда-то здесь был огород. Узнать это можно было только по нескольким столбам от забора, по остаткам дорожки, выложенной бетонными плитами, да по яме колодца, наполовину засыпанного осевшей землей.
От дома почти ничего не осталось. Его фундамент виднелся среди березок и кленов, вымахавших в полтора человеческих роста, которые сейчас качались и махали своими ветвями, словно руками. То ли приветствуя, то ли провожая.
Какие-то постройки — не то сараи, не то коровники, тоже сгорели дотла — только трава на их месте была немного другая, по цвету и по росту. Вряд ли это был атом. Далековато. Скорее полыхнуло во время одного из лесных и степных пожаров, которые, если верить местным, случались в этих краях за короткое лето.
Тут хотя бы не было камней.
«Спи спокойно, корешок».
Атаман Окурок и сам бросил десяток лопат земли, здесь не было урона его достоинству. Наоборот, если бы он простоял в сторонке, это было бы паскудством. Все-таки это был товарищ, с которым и в огне, и в говне побывали.
Хорошо проявил себя старик и при штурме Ёбурга, богатенького города, который поднялся на раздербанивании залежей из подземных убежищ. Они на Урале были на каждом шагу. Только, как говорят рыбаки: «Места нужно знать». Потому что почти во всех ничего, кроме старых костей, не было.

Из двадцати добровольцев, которые отправились в поход с Волги вместе с Ордой под началом Окурка, в живых не было уже семерых. Четверо пали в боях и от ран. Двое, включая Иваныча, померли в переходах и от болезней. Еще один потерялся. Скорее всего, его тоже зарезали уральцы, когда он стоял в карауле. Но ни один не разочаровался и не попытался вернуться домой.
Из четырех жердин устроили табут — погребальные носилки. На них лежал покойник, одетый в саван, который правильно звался «кафан» — простую дерюгу в два слоя, под которой угадывались очертания костлявого тела, даже лицо с резкими чертами.
Его зарыли, насыпав небольшой холм, но никак не отмечая место. Всевышний зрит. А смертным не обязательно.
— Спи спокойно, брат, — вслух сказал Окурок.
Он был в глубине души даже рад, что это случилось. Последние недели Старый не жил, а мучился в земном аду. Кровь у него каждый день шла горлом, кровью он мочился и, говорят, испражнялся. Пил кружками маковый отвар, который ему готовил пленный лекарь, которого пацаны из Мордовии почему-то называли «лепилой». После него он худо-бедно мог спать. Когда и опий не помогал, старик глушил литрами мутный трофейный самогон.
Но его не выгнали подыхать на мусорной куче, как одряхлевшую больную псину. Атаман, как мог, поддерживал деда. Даже уступал ему свою палатку, а сам подолгу ходил, проверяя даже то, что его проверки не требовало.
Этим вечером дед почувствовал себя особенно плохо. Скулил, катался по земле и выл, как защемивший лапу капканом волк. Потом, подняв глаза на командира, произнес: «Да всади мне уже маслину в башку, атаман. Сколько можно?.. Или дай ствол, я сам».
Окурок разозлившись, послал Иваныча на три буквы и обозвал бабой. А оружие унес.
Потом ему будет стыдно за эти слова.
Под вечер старикан слегка успокоился и пожаловался, что мерзнет. Окурок поворчал для вида, но дал ему лишний плед и даже принес нагретый в костре большой камень. И застегнул клапан палатки, чтоб не слышать, как старый вояка тихо плачет как ребенок, вспоминая то маму, то какую-то девку — то ли дочку, то ли любовницу. А еще жалеет свое больное нутро.
«Да не ной ты. Все там будем», — огрызнулся атаман, уходя в ночь с караулом.
Когда он утром зашел в палатку, Иваныч лежал с открытыми глазами, лицом синюшный, и был уже холодный, как ледышка. В палатке стоял едкий аммиачный запах. Так уж устроена жизнь, что ни кошка, ни собака, ни человек с собой на тот свет не унесет даже содержимое мочевого пузыря.
Мустафа-хаджи произнес краткую заупокойную речь, восхваляя подвиги и качества покойного. Говорил красиво, как сам Димон не научился бы, даже если бы еще тридцать лет коптил своими самокрутками небо.
Старый чуркобес соловьем разливался о том, как сгинул боец в чужой земле. Не от пули, не от снаряда, а от лютой хвори, которая стольких хороших людей свела в могилу. Которая есть наследие темного времени, когда невидимая смерть ходила по земле и ее коса секла людей, как траву.
«Но все равно ты погиб как воин, ибо воином жил! Увидел новые края. Много хороших дел сделал. Был храбрым батыром и верным товарищем. Врывался в города, как ураган, и женщин брал с боем, как крепости. Но в добыче никогда не был жаден — всем, что добыл, всегда делился со своими братьями. И всегда готов был прикрыть товарищу спину, не жалея себя! В боях девятерых врагов убил, и это только те, кто с оружием был и о ком точно известно».
«Это потому, что он всегда подходил к своим мертвецам первый и на глазах у всех вырезал свои пули и отсекал уши, — подумал Окурок. — Поэтому и не спорил никто, что это его».
Поток восточного краснобайства еще продолжался, когда они покинули лагерь на шоссе и отправились копать последнее пристанище для старого бойца.

Лагерь сборщиков дани как раз готовился отходить ко сну. На рекламном щите кто-то уже успел жирно намалевать — «Орда это парядок». В Заринске было свое небольшое химическое производство. В том числе делали краски с лаками.
Часть людей отдыхала в кузовах машин, часть в разбитых полукругом палатках. Прохаживались расставленные Окурком часовые. На небе выглянул щербатый лунный диск. Где-то далеко тоскливо подвывал волк. Даже одичавшие собаки так не умеют.
На краю стоянки рядом с самой большой палаткой Дмитрий заметил фигуру Мустафы-хаджи. Тот сидел у костра в окружении своих нукеров. Столом им служил покрытый куском клеенки патронный цинк, на котором были расставлены нехитрые кушанья.
— А, Дмитрий-джан! — тепло приветствовал его Мустафа-хаджи. — Присаживайся, атаман, гостем будешь. Чай-кофе не желаешь?
Насчет кофя — это была шутка и поворот речи. Но чай у старика имелся.
Сам старый узбек казался выкованным из железа. Несмотря на холод — в одной майке и в полотняных штанах. Да и сидел на голой земле, хотя даже его абреки расположились или на деревянных чурбачках, или на ящиках. Сидел без коврика, ловко поджав под себя ноги, как ёг. Коврик он подкладывал под себя, только когда совершал молитвы. А других в такие дни по утрам пинками приходилось выгонять из спальных мешков.
Когда Мустафа напросился к ним в сопровождение, Окурок подумал, что тот будет обузой и командирам с ним придется нянькаться. Но узбек неплохо руководил операцией в Ямантау… хотя она и окончилась пшиком.
И вот сейчас он успел смотаться назад домой, увез человек пятьдесят подраненных, вернулся из Калачевки с пополнением из ста мордовцев. Типа ротация. И привез новые распоряжения в запечатанном конверте. Они были такие, что даже рации их Генерал доверять побоялся.
В Сибири чуркобес тоже не только не мешался, но и взял на себя кучу обязанностей по гарнизонной службе. Например, следить за моральным духом. А это не лишнее, когда у тебя всего семьсот надежных человечков, а тебе приходится держать город, где живет много-много тысяч, не считая окрестностей. И где привыкли на чужаков смотреть косо, потому что полвека их не видели.
Его козлиную бородку можно было увидеть в разных уголках города. Старик сам проверял пулеметные точки, сам инструктировал патрули, сам ломал в подвале Замка пленных и разбирал писульки-доносы. Да, нашлись те, кто их строчил за милую душу. Хорошо, когда в городе люди грамотные. В деревнях если кто-то замышляет бунт, то приходится выслушивать соседей, которые обычно тупы как колоды. А тут принесли рукописную маляву — и забирай готовенького. Хорошо своих людей Бергштейн выдрессировал. Жаль, сам он был глуп и труслив. Но было бы иначе — разве бы удалось бы все так провернуть?

Пустые пространства этого края угнетали даже того, кто привык к малолюдности земель по берегам Волги.
«Почему тут живет так мало народу?» — первым делом спросил Окурок, когда впервые они прибыли к блок-посту на западной окраине Заринска (где уже был поднят флаг СЧП), оставив позади почти две тысячи километров шоссе. В пути они не встретили ни единой живой души.
Артур Бергштейн, одетый в цивильный пиджак и вышедший их встречать в сопровождении своей личной гвардии, рассказал с нотками хвастовства, что во время Зимы в Сибири были холода такие, что спирт замерзал.
Ну, насчет чистого спирта он, может, и преувеличивал. Ниже минус ста тут вряд ли было. Но в том, что выжили только те, кто имел надежное укрытие, он не соврал. Сами заринские раньше жили в каком-то другом городе, а в самом начале (старики говорили) — пересиживали Зиму в какой-то подземной катакомбе.
Сам градоначальник после их прибытия, увидев, что ни Виктор Иванов, ни Генерал не приехали, пытался гнуть пальцы. Мол, он здесь первый парень на районе. Но Мустафа сразу показал ему, кто здесь главный, отведя в сторону и что-то сказав. После этого Артурчик залез под плинтус и впредь изображал верную собаку, все рассказывая, все показывая и стараясь услужить «сахалинцам» даже там, где его не просили. Он без разговоров отдал свою каменную резиденцию, которую все звали Замок. Его малохольную охрану Окурок разоружил, а самого какое-то время таскали с собой в качестве заложника, пока не поняли, что заложник из него никакой, так как всем жителям на него плевать.
Заринск… Когда Окурок впервые увидел его, он обалдел. Нигде, никогда он не встречал такой красоты.
Здесь все было устроено, если верить маме, как до войны. Работала школа и больница. Выдавали по картонкам еду. Асфальтом были покрыты многие улицы. Электричество давала водяная электростанция, а не только вонючие генераторы. Даже канализация была, и не как в Ёбурге — труба в речку, а настоящая.
По вечерам зажигали фонари. И не так, как «зажигали» их в Калачевке на праздники — обмотав тканью, пропитанной горючей смесью, и поднеся огонь на шесте. По-настоящему зажигали — лампочками.
Те большие поселения, где Окурок побывал, в подметки не годились этой жемчужине.
Даже слепой видел, что Калачевка — грязный проходной двор, где половина новых жителей, собравшихся под знамена Орды, лучше умеет отчекрыживать головы, чем работать. А уж о том, что надо ноги мыть или зубы чистить, почти никто из них не догадывался.
Муравейник, где он провел детство золотое, который они «предали огню и мечу», то есть сожгли и частично вырезали — был вонючим гнойником, с рабами, проститутками, ворами, бандитами всех сортов. Там раньше на улице разделывали собак и тут же шили из выделанных шкур перчатки, жарили крыс и голубей, тут же валялись пьяные, и кому-нибудь чистили морду под одобрительный гогот.
Ёбург был почти такой же богатый, но куда менее порядочный. Верхушка там жила неплохо, но стали бы они пролов — их низший класс — лечить забесплатно, как здесь?.. Ага, щас. Вот поэтому после штурма сами пролы помогли придушить бывших хозяев. Примерно как Гогу в свое время.
Другие места, вроде Пышмы, которую они оставили целой, лишь слегка «наказав» (потому что смутьянов на расправу община им выдала сама) — и вовсе были деревни деревнями. И там не то что коров и лошадей, давно даже кота не видели. А увидели бы — сразу бы зажарили.
А здесь даже люди были совсем не такие. Чистые, воспитанные, даже одежа у всех новая. И бабы какие… Правда, Окурок своим строго-настрого сказал своим рук не распускать под страхом отрубания. Жителей Генерал велел не обижать: «А то всех карасей распугаете».
И это не говоря о том, что в городе плавили металл, делали кирпичи, бетон, асфальт, цемент, обрабатывали дерево… И если Окурок мог оценить только то, что стреляет, то прибывшие из Калачевки техники смотрели на эти агрегаты круглыми глазами.
И такое вот сокровище досталось им без единого выстрела. Воистину велик и мудр Уполномоченный, да продлятся его дни.
«Тьфу ты, — усмехнулся Дмитрий. — Еще немного, и я сам буду балакать, как Мустафа».

Дмитрий присел рядом с компанией вооруженных мужчин. Один из бородатых, с черной повязкой на лбу, протянул ему чашку дымящегося напитка с молочной пенкой. Чай для Мустафы заваривали не абы как, а по-тибетски, как сам он говорил: с солью, с маслом, с молоком. Получался скорее суп, чем чай, но он и бодрил, и был питательным будь здоров. Высушенный чайный лист старик хранил в жестяной коробке с иероглифами. «Это китайский улун. Урожай две тысячи восемнадцатого года, — говорил он. — Память о нашем южном походе».
Для Окурка Китай был страной чудес, ведь маркировку «маде ин цхина» имела почти любая мелкая вещь. Но он знал, что поход был не туда, а ближе. В Сочи. Там в порту в грузовом терминале люди Ильясовича и нашли несколько лет назад нетронутый контейнер. Хотя для Димона и это Сочи казалось чем-то очень далеким. Но про Сочи много где было написано, даже на майках и куртках.
Чай, как объяснил старик, мог храниться очень долго. Но менял свои свойства, становясь «старше». Теперь он имел отчетливый привкус земли. Но старику нравилось. Он говорил, это приводит мысли в порядок и напоминает о бренности сущего.
— Давайте обедать, братья, — Мустафа Ильясович кивнул, указав своей козлиной бородой на их скромный «стол». — Наши дела идут все лучше. Даже когда мы несем потери, наша сила растет, потому что испытания и потери укрепляют дух выживших. Почтим память усопшего брата. Ты, Дима, отведай по православному обычаю поминальной кутьи.
— А я только недавно узнал, что он был ваш человек, — сказал Дмитрий, присаживаясь на деревянный патронный ящик и накладывая в алюминиевую миску рисовую кашу с изюмом.
К началу экспедиции риса в Калачевке уже почти не было, а изюма и подавно. Все эти редкие южные продукты они нашли тут. Здесь в Заринске питались хорошо, но не разнообразно — кроме картошки и моркохи, мало что росло тут в грунте. Зато в оранжереях города растили много чего на хитрой «гидропонке». Но это чисто так, как лакомство, в мизерном количестве. В основном чтоб подкармливать детей. Ну и к столу самого Наместника.
Бергштейн и дети города с радостью уступили новым хозяевам свои деликатесы. Был там и виноград, часть которого сушилась, а часть перерабатывалась в винцо, вкуснее которого Окурок не пробовал. Рядом с ним то, которое пил Гога, казалось кислятиной. Раньше тут, говорят, растили даже апельсины, но потом хозяйство захирело — вырождались деревья и семена.
Рядом сидел врач по кличке Айболит, настоящее имя которого они уже и не помнили. Тощий, маленький и сморщенный, он был мобилизован на Урале, но был очень лоялен СЧП, потому что в его родном поселке его хотели за какие-то поступки повесить. Вроде бы он кого-то зарезал, пытаясь сделать пневмо-катаракс. Он умел прекрасно править суставы и присыпать раны порошками, но пил слишком много «синьки». Правда, не при бородатых братьях. Ему Генерал поручил инвентаризацию всего, что было в больнице Заринска и на складах.
Сам Генерал в Сибирь приезжать не собирался, руководя только по радио. Сеансы дальней радиосвязи были раз в день.
Окурок вспомнил, что обычно на этом ящике сидел татарин. Марат относился к хараму куда спокойнее и мог тоже выпить бормотухи или спирта. Но только когда Мустафа-ходжи не видел. Где он теперь? Там же, где и все. Сам в земле, а душа в облаках.
— Мне старый хрыч не рассказывал, что мусульманом стал, — повторил Дмитрий.
— Перед кончиной Иваныч сам решил принять нашу веру, — отвечал Мустафа-хаджи, хитро улыбаясь и выбирая изюм деревянной ложкой.
— Я, когда придет время кони двинуть, тоже приму, — усмехнулся Окурок. — Мне ваш рай больше нравится. Есть чем заняться, хе.
— Ну, так чего ждешь? — старый узбек нахмурился из-за явного богохульства. — Любой из нас может отправиться к Аллаху в любой день, даже в святые праздники.
— Я — нет. Я заговоренный.
Несмотря на отправившегося в лучший мир кореша, у него были причины для хорошего настроения. Прошло всего несколько месяцев, и как много изменилось. Эх, видела бы его мама… Он не прогадал, прибившись к этой силе. Это было теперь гораздо больше, чем просто банда.
Правда, они были у черта на рогах, отмахав по разбитым дорогам две Америки.
Но лучше калымить в Гондурасе, чем гондурасить на Колыме, как говорил еще один мамкин мужик, дядя Коля, который был налетчик. Правда, к маленькому Димке он был добр и даже показывал, каким хватом держать нож, когда всаживаешь его в печень.
— Камрады, оставьте нас, — обратился старик к доктору и бородатым из отряда «Казбек». — Важный базар есть.
Те поднялись, брякнула сбруя — автоматы они взяли с собой. Ножи и пистолеты были при них и подавно. Костоправ засеменил за ними, явно жалея, что выпить в такой компании удастся только чай.

— Мы возвращаемся в Заринск, — произнес Мустафа, когда они скрылись из виду, и поднес к пламени костра исписанный лист бумаги. — Город не удержать. До зимы мы должны выжать из него все, что нам нужно. Если барашка нельзя дальше стричь, его надо резать.
«Рэзать». Сказал он с наигранным акцентом. И провел пальцем под кадыком.
В красных отблесках костра старик казался уже не джином из детской сказки, которую мама иногда читала маленькому Димке, а дедушкой, направившим два самолета на большие пиндосские башни. У того на фотографиях лицо и глаза тоже были добрые, но где-то внутри горели дьявольские огни, похожие на отсветы пожара.
Окурок не решился возражать, хотя у него екнуло сердце. Старик держал прямую радиосвязь с Генералом, а тот говорил голосом Уполномоченного и был его правой рукой.
Значит, зря они с пацанами из «Черепа» укреплялись на своем Молочном заводе и готовились зимовать! Значит, все придется бросить к чертям и опять ехать через этот ядовитый Урал, стараясь успеть до большого снега. А тот начнет валить уже скоро.
Ах ты, жеванный крот и етишкина бабушка.
От воспоминаний о том, как они ехали через зараженные земли Пояса, законопатив все щели, стало на душе муторно. Окурок видел тогда за окном мертвые поля, где даже трава не росла, а летом, видимо, и насекомых не было. Над землей стелился желтоватый от пыли туман. Ехали даже ночью, при свете фар. Для поездки отобрали машины с самыми надежными двигателями, но все равно было стремно… А после того, как проскочили, наряд на мытье машин давался всем по очереди — чтоб никто не схватил опасной дозы… И придется проходить через это снова!
— Это Генерал приказал, да? — спросил Окурок.
— Это приказал Уполномоченный. Мы заберем все, что можно увезти, и свалим.
— Паскудно это как-то, — пробормотал Дмитрий. — Эти люди в нас поверили. А мы их грабим и уходим.
— Эти люди нас в гробу видали. Они хотели от нас халявы. Хотели, чтоб мы помогли им обуздать их же деревни, — взгляд Мустафы стал жестким и хищным. — Мы это сделали? Да! Все на цыпочках ходят. Так пусть заринцы вносят плату. Все остальное, что они хотели — паровоз на железной дороге, бесплатное горючее — относится к разряду сказок. Никто не виноват, что они поверили. Если не будут дергаться — никто не будет мертвый. Его Превосходительство говорит нам, что смысл не в том, чтобы править бескрайней пустыней.
Он выждал паузу, глядя на Димона своими черными глазами, которые вдруг снова зажглись, как уголья из костра:
— И не в том, чтоб править оравой тупых рабов! Смысл в том, чтобы собрать все ценное — и людей, самых умелых и годных, и оборудование самое лучшее, и сырье… в один кулак — в удобном месте. Калачевка — это еще не конечная станция. Там слишком холодные зимы и нет выхода к морю. Она останется только как маленький форпост. А нам нужен и свой флот. Мы будем кочевать дальше. Еще немного, и начнем великое переселение. На юг. К побережью. С собой возьмем мастеров, горючее, еду, живой скот, ценные запчасти, оружие, боеприпасы. И нефть там, куда мы приедем, тоже будет. Господин Лукойл построил много всего. А товарищ Роснефть — и того больше.
— Тогда зачем это было нужно? Я имею в виду этот поход. Ладно, Урал. Оттуда мы многое вывезли. Но здесь мы потеряем третью часть нового груза по дороге. Или половину. Неужели из-за станков, которые металлолом перерабатывают?
— Нет. Не станков, конечно, — покачал голов старик. — Виктор давно ищет вундерваффе. Он надеялся, что в Ямантау оно будет. Он это вычитал где-то.
— Чего ищет? — не понял атаман. — Какую вафлю?
— Чудо-оружие. Атомную бомбу.
Окурок присвистнул.
— Я ему пытался сказать, что плутоний распадается, — вздохнул дед. — И ни одна бомба сейчас, даже если электроника в порядке, не взорвется. Вернее, не взорвется с грибом. А только при подрыве раскидает начинку вокруг, что тоже губительно, но не так зрелищно. Пытался… Но он мудрейший из мудрейших. Ему видней. Первое правило орды?
— Старший всегда прав.
— Верно… Он ищет ее уже много лет. Ему нужен именно гриб. Чтоб вселять священный трепет. Мы проверили много пусковых точек. Искали атомные поезда и «Тополи»… Но находили только пепелища или проржавевший ядовитый хлам. Сколько людей погибло, вытаскивая его из лесов и болот… И когда он не нашел ее ни Ямантау, ни в Ёбурге, ни в Свинском камне, он решил, что ее могли забрать из Горы и увезти сюда сибиряки. А люди в Ёбурге знали, что сибиряки были в Ямантау и много оттуда взяли. Пленные мне рассказали про город Подгорный. Про то, как его стерли с лица земли уже после войны в ходе мелкой заварушки. Я недавно был там, смотрел на руины… Это был не ядерный взрыв. Большой, но не ядерный.
— Значит, бомбы они не брали, — закончил за него Димон.
Окурок почувствовал, как голова пухнет от этих заморочек. Он предпочитал, когда все по-простому. А тут все перепуталось, как в одном из сериалов, которые они с мамой смотрели по видаку.
— Атомной точно не брали. Зачем она им? Но мудрейший посчитал иначе. А теперь, когда он понял, что бомбы тут нет, он приказал нам ободрать сибиряков как липку и бросить, — закончил свою речь Мустафа Ильясович. — Поэтому мы должны думать, как это провернуть и не задавать лишних вопросов.
— Я понял, — кивнул Окурок, мрачнея еще больше.
— Ситуевина не простая. Вот каков расклад. Их начальник Бергштейн, посадивший прежнего правителя в темницу… за нас. Потому что его все ненавидят. Без наших штыков его утопят в выгребной яме. Заринская милиция тоже сейчас за нас. Но она может прочухать. И помешать. Поэтому мы и отправили ее почти всю на восток. В эту Прокопу и Киселевку. Это крайняя жопа мира, там даже медведи жить боятся. Это займет их недели на две. И всякое может с ними там случиться. Дикари, радиация, сам понимаешь… С ними немного наших людей. Не самых толковых, тоже разменных, как монета. Но свое дело они сделают. А мы тут пока будем грузить апельсины бочками.
«При чем тут апельсины?».
— Я имею в виду, погрузим все ценное в городе на фуры — и только нас и видели… Не желаешь оленины, атаман? — старик протянул ему на ноже толстый ломтик вяленного мяса.
То, что нужно — занять свои челюсти, чтоб разгрузить мозги.
Дмитрий вспомнил, как ловко Мустафа-хаджи тогда на склоне горы Ямантау дорезал кинжалом истекающего кровью оленя… или это была косуля?
Доедая оленину, Окурок увидел, что старый узбек нарисовал веточкой на земле замысловатую закорючку.
— Это что за иероглиф? — спросил атаман.
— Не иероглиф. Это арабская вязь: «ад-Дауля». Это означает: «государство».
Окурок вспомнил, какие легенды ходили про прошлое этого человека. Будто бы и до войны он успел пролить реки крови и отрезать немало голов.
— Мать рассказывала. Что ваши люди… — атаман осекся, подбирая слова.
— Говори, не бойся. Что мы звери, которые сжигали людей живьем в железных клетках? — усмехнулся Мустафа-хаджи. — Ну… бывало и такое. И на старуху бывает проруха. А о том, что наши враги стирали целые города, а в «освобожденных» курды и алавиты тоже грабили, убивали и насиловали — она знала? Все люди таковы. Бобр с ослом воюет только в книжках… — в плохих книжках. А в реальности… некоторые маскировались, носили костюмы с галстуками, оправдывали свои действия красивыми словами. Но они были волки в овечьей шкуре. И воевали за деньги. А мы хотели построить мир, где закон един для всех, где правила просты и понятны… Где запрещено давать деньги в рост, где за порочные занятия лишают руки или головы, а не показывают это по телевизору! Где свобода, равенство и братство — это не пустой звук. Для своих, для чистых. Не для грешников. У них одно право — на легкую смерть. Халифат был не просто так. Халифат боролся против наступления «Матрицы». Против мира, где какая-то компьютерная сеть знает, что у меня болит живот и мне надо подсунуть на экран рекламу пилюль! Или что я иду к девушке, и мне надо включить рекламу презервативов. Тьфу, шайтан! Я после этого стал заклеивать всем ноутбукам камеру пластырем. Халифат боролся против мира, где братья-режиссеры Вачовски стали сестрами Вачовски. Тьфу два раза!.. — в этом месте Мустафа заковыристо выругался на смеси русских и чужих слов. — Иншалла… Мы проиграли. Нас сломили не русские, не американцы, которые готовы были уже тогда друг другу вцепиться в глотку, но бомбили нас по очереди. Нас подвели хитрые нефтяные шейхи, которые сначала пообещали нам помощь, а потом бросили на убой. Но дух Государства жив! И сейчас мое сердце радуется, когда я вижу то, что делает Уполномоченный. Город бога на земле… будет построен нами на берегу моря.
Окурок почему-то вспомнил, как один раз нашел в Сталинграде в подвале глянцевую бумажку, которую сразу показал маме.
«Большая распродажа! Элитная коллекция! От 999 у.е.! Доставка бесплатно! Скидки постоянным клиентам!»
А на картинке были розовощекий младенец в ползунках и девочка в белом платьице. Живые.
«Вот так раньше детей продавали!» — тряс он бумажкой у матери перед лицом, а она заливалась смехом.
«Дурачок. Это просто куклы. Их называли реборны».
Кукол он видел и раньше, чай не дурак — но у этих даже родинки, даже красные пятна на коже были, и вены проступали, как у настоящих. Поэтому и купился на обман.
Но может, где-то и настоящих детей так продавали… Прав Виктор Иванов — дерьмо был тот мир. Людей почти в придаток для железяк превратили, но тут ядрена война и Зима подоспели.
Внезапно Окурок, разомлевший от выпитого чая и съеденного мяса, задал вопрос, который давно вертелся на языке.
— Мустафа Ильясович… А почему вы с нами? У вас же голова — как компутер. Вы могли бы свою бригаду держать и быть с Виктором как равный с равным, как союзник.
Старый узбек побагровел так, что стал похож на помидор.
— Никогда так больше не говори, Дима. А то плохое может случиться. Увидишь свою голову на железном пруте, честное слово. Видишь ли, я чужак здесь. Хоть и говорю на вашем языке лучше вас. Но главное… — Мустафа едва заметно улыбнулся. — Как же я его брошу, если ему помогает Всевышний?
— Как это? — переспросил Окурок.
Старик перешел почти на шепот:
— А так. Хочешь верь, хочешь нет… Нашему повелителю всегда сопутствует удача. Всегда. Когда мы начинали, у нас было четыре машины, сто человек, и у половины даже стволов нормальных не было, — Мустафа икнул и прикрыл рот рукой. — Ты вот не представляешь, какие зубры нам дорогу преграждали. А где они все? Тю-тю. Косточки собаки обглодали да вороны растащили. И как у нас это получилось? Есть идеи?
— Ну… стратегия там, тактика, — попытался Окурок ввернуть умные слова. — Диспозиция… оппозиция.
— «А залупу на воротник!», как сказал бы наш друг Генерал, — усмехнулся Мустафа. — Мы просто идем и берем, что плохо лежит. А все, кто против, поскальзываются на кожуре… ты ел когда-нибудь бананы? Поскальзываются на ровном месте и сами на свой нож падают. Хоп! И даже если мы глупим, враги тупят в десять раз больше. Путаются в собственных ногах. За годы, что я с Уполномоченным, всякого навидался и уже удивляться отвык. Не банды, а целые армии в три тысячи штыков разбегаются, стоит ему рядом пройти. Города без боя сдаются, где одних мужиков пять тысяч душ и у каждого винтовка в шкафу и пулемет в сарае. А у тех, кто хочет сопротивляться, снаряды не взрываются, пули летят в молоко, моторы не заводятся, лошади дохнут как мухи, а люди слегают от поноса или другой заразы. Или ссорятся и режут друг друга. Даже погода — и та обычно на нашей стороне. Местные царьки, бандиты — с пулеметами, техникой… с понтами… или приползают на брюхе, или умирают. Часто без нашей помощи. Кто костью подавится, кто с обрыва свалится, кого собаки загрызут. Пойдем, я покажу кое-что.
Ильясович подвел его к стоявшей чуть поодаль старой УАЗовской «буханке», заляпанной грязью до середины борта.
— Ветеранша. Когда-то в голодные годы это была наша КШМ. Мы ее давно уже перебрали по винтику, только корпус остался. Теперь переведена в хозчасть.
Мустафа показал едва заметную заплатку над передним левым колесом. Она выделялась другим цветом металла.
— Дело было под Тверью. Мы тогда держались близко к Москве, искали военные ништяки. Виктор уже тогда искал свою «вундервафлю». Но нажили только проблем. Вот и тогда уходили после засады. Местные оказались тоже не лохи. Потомки военных из гарнизона. Приняли нас на уже пристрелянной позиции. Нахлобучили нас хорошо. Мы удираем, они нас накрыли на дороге минометами. И вот здесь торчала неразорвавшаяся мина.
Даже без подсказки Мустафы он заметил на машине следы и от пулевых пробоин.
— А очень скоро мы все свое вернули с процентами. Тогда я понял, что это знак… И таких случаев я могу вспомнить двадцать. Точно говорю: сам Всевышний помогает. А может — шайтан… Но я с Ивановым, даже если он завтра прикажет море ложками вычерпать и луну с неба достать. Вычерпаем и достанем.

Глава 2. Корм для червей

Раньше, говорят, находили такие дома, где все стояло нетронутым с той самой субботы. С самого 23-го августа. Толстые стеклопакеты в пять слоев выдерживали напор ветра — там, где их не повредили взрывы или люди. А внутри все было так, как оставили хозяева, которые сами или погибли в первые часы, или, затерявшись в потоке беженцев, так и не сумели снова попасть на родной порог.
Но их тени еще были там, когда туда проникали первые разведчики или мародеры. И вещи хранили память об их жизни. Оставленные на столе бумажки, грязные носки, брошенный на пол пульт от телевизора, окурки в пепельнице. Тапочки под кроватью. А вокруг был слой пыли — не очень толстый, ведь пыль бывает только от живых существ… И плесень. И даже мох.
Но здесь в доме на улице Весенней окон не было уже давно. Теперь облезлая комната больше напоминала пещеру, чем жилище людей. Куча снега в углу под окном была похожа на корявого снеговика. Сосульки, наросшие на балконе и у разбитого окна, выглядели как сталагмиты.
Обои давно опали и сгнили, и о них не напоминало ничего. Осыпалась известка и штукатурка.
В этот день снег уже не падал. Когда так холодно, снега не бывает. Днем небо стало кристально чистым, и все было обрадовались, что станет теплее, но солнце не грело, будто висело вдвое дальше, чем обычно. Поднялся ветер. Ледяной ветер без метели. Вполне нормальный конец октября.
Брезентом завесили угол. Получилась халабуда — самодельная палатка. Там развели костерок, так, что даже отблеска не было видно за окном. Но тот, кому совсем худо, мог посидеть и погреться.
А в самой комнате в тесном кружку сидели десять человек.
Остальные мстители расположились в других квартирах — не на этой же лестничной площадке, а в соседних подъездах. Чтоб случайно враги не захватили всех врасплох. Из того стара и млада, которых освободили в Автоцентре, мстители взяли с собой всего десятерых. Остальных и вооружать-то было нечем, и на ногах они еле держались. Их оставили на окраине Новокузни, в селе под названием Бунгур, возле железной дороги. И туда же должны были приехать остальные, кто спасся на трассе, но не мог идти в поход.
Словно какие-то кочевники, они уже который раз останавливались под неродной крышей, в заброшенных давно домах.

Иней на лицах иногда может не таять даже у живых. Это Сашка понял сегодня. Сидели молча, почти не разговаривали.
Сыновья Пустырника были тоже тут. Старший Петр точил бруском охотничий нож с обтянутой кожей рукояткой. Младший Ефим туго набивал магазины для «калаша» лежавшими перед ним россыпью масляно-желтыми патронами. До этого он порывался в очередной раз разобрать автомат, но Пустырник жестом его остановил. То ли не хотел лишнего шума, то ли он мешал ему думать.
Парень по кличке Лысый зашивал дырку на трофейной куртке, которую ему уступил Пустырник. Ее сняли с трупа фуражира. На самом деле он был не полностью лысый, волосы у него на голове выпали пятнами. Сашка знал, что он мужик задиристый и за словом в карман не лезущий. Говорили, как-то раз в детстве поймал несколько воробьев, оторвал им крылья и отпустил побегать. А когда пристыдили взрослые, парниша выдавил из себя: «Простите, птички». И все же он был скорее скверный, чем злой. В мирное время с такими не хочется гадить на одном гектаре, но на войне радуешься, что он на твоей стороне, а не на другой.
Другое дело Семен Плахов — опытный, тертый жизнью, как наждаком, мужик. Здоровяк, охотник, почти такой же меткий, как Пустырник. Раньше он был беззлобный и трудолюбивый семьянин. Но сейчас его жена и две дочки находились среди заложников. Поэтому боли он врагам хотел причинить гораздо больше, чем живший бобылем Лысый.
— Сегодня цельсиев еще меньше. Надо идти на штурм. А то замерзнем не за хрен собачий. А так хоть крови им пустим напоследок, — произнес Плахов, в сотый раз доставая и убирая нож в ножны.
За целый день он съел только половинку сухаря.
— Ты посиди, остынь, — с непривычным терпением и тактом ответил ему Пустырник. — Всему свой час… Саня, ты как?
Он повернулся к Сашке, словно хотел убедиться, что у того все в порядке.
Парню это показалось нечестным. Старший не должен так цацкаться с кем-то одним из своих бойцов. Другим поддержка нужна не меньше, а больше, чем ему. Вон, кто-то потерял всю семью — обоих взрослых сыновей повесили чужие. А у кого-то близкие в заложниках, и один черт знает, что сейчас с ними делают…
— Нормально, — ответил парень.
— Ты это… не замыкайся. Тебе, наверно, хочется, но нельзя. Ты и так слишком долго жил в стране розовых пони.
— Я знаю.
— Вот, что я тебе скажу, раз уж мы начали, — Пустырник присел рядом на корточки. — Отец твой виноват. И дед — оба поровну. Андрюхе вообще по фигу было. Он, похоже, думал, что сам вечный и всегда тебе сопли подтирать сможет. А Сан Сергеич… старый дурак… этот готовил, но совсем не к тому. К высокой, мля, миссии, хранить путеводную свечу человечества. А тут людям за кусок хлеба горло режут, ты понял? И если хочешь жить — тебе придется делать, как все. Теперь их обоих нет. И многих других еще. Города нет. Обоих наших малых народов — нет.
На время даже отпустила боль в груди, настолько Сашка был удивлен. Вот те раз… А он-то считал Пустырника шутом гороховым! Ну, в крайнем случае, грубым мужланом и тупым валенком. А тот, судя по оборотам, книжек не меньше, чем сам Сашка, прочитал. А может, и почти как дед!
— Я давно предупреждал, — продолжал Пустырник. — Если не хотим быть под Заринском… и вообще ни под кем не хотим, то нужна была армия своя. И бить первыми, жестоко — так, чтоб запомнили. Когда не из говна сделаны, то можно и одному против десяти. И победить. А сейчас поздно… Даже если случится чудо и мы побьем уродов и освободим наших… как раньше уже не будет.
Все, кто его напряженно слушал, в этот момент отвернулись. Похоже, понимали это хорошо.
А Пустырник между тем продолжал. Буря свистела и завывала так, что звук его голоса за окном был не слышен. Даже лязг железного листа от забора легко перекрывал его.
— Если не хотели драться… надо было еще давно убегать в непролазные горы. Потому что иначе найдут и отымеют. Вопрос только во времени. Не заринские — так уральские. Не уральские — так с Владивостока. А то вообще китайцы или арапы… А мы… Закуклились и сидим себе, ветошью прикинулись. Думаем, что никто нас не тронет. Ты вот, Саня, почему думал, что за Уралом выжженная земля? Только потому, что твой дед криворукий настроить приемник не мог, а всем остальным до этого дела не было? Товарищ Богданов так говорил? А ты ему верь больше. Он под конец жизни, говорят, головой начал ехать. Верил и в тарелочки, и в ящеров в них. Мы почему решили, что в европейской части страны ничего не сохранилось? А я говорил, там, наоборот, народу должно быть больше, чем здесь. Тут в Сибири морозы сильнее, чем радиация и даже чем голод, людей косили. А там всего больше. Больше людей. Больше городов. Больше ценностей. Только и мразоты больше. Вот она до нас и добралась… Поэтому не сиди как камень. Это не лучше, чем хныкать и трястись. Пойдешь лучше в дозор.
— Да все нормально со мной, — ответил Сашка, пряча руки в карманы. — Дрожу от холода. А слезы от ветра.
— Убивать их по одному. Ночью. А трупам уши резать, — бросил в темноте Волков, скрипнув зубами. Хотя я бы лучше в землю зарывал. Живыми…
— Умный больно, — одернул его дед Федор. — Тебе лишь бы резать и зарывать. Я же сказал, нельзя. Своих подставим.
— Так ведь мы уже грохнули двоих.
— Про этих они еще могут подумать разное. Мало ли что с людьми случилось? Воды не той выпили или в метели заблудились. Медведа недоброго повстречали.
— Ага. Знаю я того медведя, — ухмыльнулся Колотун и похлопал дядю Женю по плечу— Упокоил врага, значит, день прожил не зря. А если семерых — то уже на неделю вперед.
Волков перед выходом фиксировал ременной петлей, которую сам изготовил, ложе винтовки на изуродованной руке. Здоровая рука держала рукоять. Приклад упирался в плечо. Меткость у него была не хуже, чем у здорового.
Сашка знал об этом, потому что его брали с собой в тот дозор, когда им попались фуражиры.
Он был за это благодарен. В этом было доверие и уважение. Они знали, что ни слабость, ни горячность не заставят его подвести их. И он не подвел. Лежал неподвижно, как камень и только смотрел и слушал.
Сам Волков не стрелял тоже, только страховал. Всю работу сделал Пустырник. У него был с собой небольшой пистолет, импортный, незнакомый.
Они заметили чужаков издалека и залегли за трубой теплотрассы, которая вылезала тут из земли как змея, покрытая колючей стекловатой.
Две фигуры двигались вдоль железного забора, которым был огорожен пустырь. Телогрейки, автоматы, меховые шапки. Рядом шли две фигуры покрупнее. Лошади, догадался Сашка, услышав характерный всхрап. Копыта мягко ступали по снегу, и все же иногда позвякивали об асфальт.
До бойцов, сидящих в засаде, долетели даже обрывки разговора, точнее ругани:
«Ты куда свернул, маму твою…»
«Да ты сам сказал. Я тебе глаз на жопу натяну, обезьяна…»
Похоже, они сбились с пути.
Когда силуэты поравнялись с ними и Сашка мог слышать не только их разговор, но и дыхание, а еще почуял (или ему это показалось) кислый дух прелой одежды и пота — Пустырник приподнялся над трубой, и пистолет в его руке два раза плюнул невидимым огнем.
Сашка не видел, но услышал, как мягко повалились два трупа. Почему-то он не сомневался, что они уже мертвы. Даже вскриков не было. Видимо, наповал. И это не могло не радовать.
«Это вам за отца. Мрази».
Большие силуэты застыли. Одна из лошадей тревожно заржала.
Подбежавший к ним дед Федор быстро успокоил их, взял под уздцы и отвел в укромное место. Сашка помог оттащить трупы в уже намеченную для них яму.
Кони даже не попытались убежать и проявили ноль интереса к судьбе убитых. На мордах было философское спокойствие. Смерть своих временных хозяев они встретили безразлично, потому что это были лошади из Прокопы.
На них были навьючены тяжелые тюки, содержимое которых очень помогло мстителям. Распотрошив их, они стали обладателями нескольких комплектов теплой одежды, кучки гранат РГД-5 и «лимонок». Арсенал пополнился помимо двух «калашей» несколькими охотничьими ружьями и ручным пулеметом Калашникова. Нашлось также много патронов. А еще — продукты. В основном крупа и сушеное мясо.

Из разведки Пустырник вернулся через пару часов. Отдышался, выпил мелкими глотками немного воды из бутыли и заговорил.
— Дело плохо. Приехали заринские. Видел гантраки с их эмблемой. Сначала поперли куда-то по проспекту Металлургов, потом вернулись и возле «Доминго» стали лагерем. Много народу, не меньше роты. Ну, человек сто. Бродили по окрестностям, довольно бестолково. Потом поймали трех каких-то хануриков и посадили с собой. Типа проводники. Когда я уходил оттуда, они уже заводили машины. Не удивлюсь, если скоро будут здесь. Ведь они явно приехали на помощь тем «зеленым», которые в санатории сидят. Не пойму только, для чего им наши в заложниках? Рабы понадобились? Так у них тысяч двадцать холопов в Заринске с окрестностями. Не пойму. Тут какая-то подстава…
Его рука, похожая на клешню краба, сжала рукоять ножа, и нож воткнулся в стол.
— Еще видел местных… человек пять. Ходят от улицы к улице, будто грибы ищут. Им сейчас на глаза попадаться не надо. Сдадут.
— Сукины дети, — выругался Волков. И непонятно, имел он в виду новокузнечан или чужаков из-за гор.
— Местные ни при чем. Выбор небольшой, когда к тебе домой приходит орава бандитов. Каждый выживает как может.
За окном скособоченные столбы с обрывками проводов напоминали уходящую в никуда канатную дорогу. Здесь, на южной окраине исполинского Новокузнецка, недалеко от Вокзала, не было высоченных зданий, развалины которых они видели издалека, еще с шоссе. На единственной недостроенной высотке лежал поваленный кран, с помощью которого ее когда-то строили.
Это был район невысоких приземистых домиков в два-три, максимум четыре этажа. Но эти постройки сохранились лучше, чем высотки. Казалось, чуть поднови — и можно жить. Но так казалось только издалека. На самом деле, как и в Прокопе, дома доживали свой век среди гнили и плесени.
На фоне этой картины санаторий «Полухинский» смотрелся неплохо. В книжках Сашка читал, что санатории строили на побережьях и в теплых краях. В Крыме. На Черном, на Красном, на Белом морях. Но этот стоял посреди континента и прямо посреди города, в двух шагах от заводов.
Четырехэтажная коробка нависала над соседними домиками и стояла крепко, хоть крыша провалилась, а под осыпавшейся краской обнажился голый кирпич. Окружал ее запущенный и заросший сад, в котором сейчас стояли уже знакомые грузовики. Отдельным корпусом, соединенным с остальным похожей на кишку галереей был большой крытый спортивный зал, а может, ледовый каток.
Неудивительно, что банда выбрала это здание, чтоб расположиться на ночлег и разместить пленных.

В окнах, которые были видны отсюда, хоть и плохо, горели редкие огоньки.
— Сын, — бросил Пустырник через плечо, открыв дверь в подъезд. — Веди товарища!
Мищенко-младший втащил человека с мешком на голове. В зеленой пятнистой «Горке», которая сама сидела на нем мешком, будучи явно великоватой. Незнакомец был тощий, все лицо, когда с него сняли мешок, оказалось изборожденным глубокими оспинами. На рукаве блестела медная эмблема с орлом и каким-то островом. Один глаз заплыл. В ухе запеклась кровь.
— Вышел чувак пописать. Встретил нас… заодно и покакал, — Пустырник грубо усмехнулся. — Ну, давай, друг ситцевый. Рассказывай всё как есть. Откуда вы?
— С-с Волги мы, — у незнакомца был чудной окающий выговор, явно не здешний.
— А кто вы такие будете?
На это ответа не последовало. Гость лишь непонимающе пялил свои глаза.
— Как ваша дружная бригада называется? — уточнил вопрос Пустырник, для верности немного выкрутив человеку руку. — А то сломаю.
— СЧП. А-а-а-а… Сахалинское правительство. Чересчайное.
— Что это значит? Так вы с острова Сахалин?
Снова тишина. Пустырник еще раз выкрутил ему сустав, до хруста. Пленный вскрикнул. Пустырник приподнялся и сделал вид, что замахивается.
— Да не был я ни на каком острове… — наконец, выдавил из себя пленный. — Только не бейте. С генералом мы пришли. Из Калачевки.
— А это где? — переспросил дед Федор, вылезая вперед и хватая пленного за ворот. — А ну говори, вобла ты вяленая!
— Далеко. За Уралом. На Волге.
— Ни хрена себе забрались… Я уже молчу, что Сахалин совсем в другой стороне. А генерал — это ваш главный?
— Да нет же. Главный наш… его превосходительство Виктор Иванов. Благодаритель и защитник.
Человек сказал об этом как о чем-то само собой разумеющемся. Эта фраза отлетела у него от зубов так, словно была отработана множеством тренировок.
— Все это конечно, интересно… но пользы от этого с гулькин хрен. — Пустырник подошел поближе, а деду Федору, наоборот, указал сесть чуть дальше. Тот подчинился. — Ты мне конкретные вещи говори, чудило. И тогда умрешь легко.
— Обещаете? Правда?
Житель Волги обвел глазами оборванных, обмороженных людей, небритые лица которых были сведены гримасой лютой ненависти. Легкой смерти ему эти лица не могли гарантировать. — Вот мое слово, — кивнул дядя Женя. — Говори, не задерживай. А то передумаю.
И тот начал рассказывать. Отвечать на хлесткие, скупые вопросы Пустырника и остальных. Сначала сбивчиво, поминутно оглядываясь, как будто кроме своих пленителей боялся еще кого-то… Но с каждой минутой его речь становилась все свободнее и спокойнее. Этот человек был уже одной ногой там  и ничего не боялся. Говорил он тоже странновато — «не по-нашему», как сказал себе Сашка. Много было незнакомых словечек и фраз.
Воли к жизни у пленного осталось меньше, чем у больного, в которого заполз рак. Он все понимал и ни на что не надеялся. Больше, чем слова Пустырника, ему обо всем сказали глаза сидящих в комнате людей.
Сашка тоже не чувствовал никакой жалости. Этот чужак мог быть одним из тех, кто стоял рядом, когда убивали его отца. А мог и участвовать. Поэтому мысль о милосердии даже не пришла ему в голову.
Легкая смерть действительно была ценным даром.
Раньше, рассказывал дед, отношение к смерти было как-то сложнее. Смерти сильнее боялись и сильнее из-за нее переживали. Не потому, что намного реже умирали и намного дольше жили, нет. Просто медицина давала иллюзию, что смерть можно победить, что она — ошибка, а не закономерность. А телевизор… по телевизору можно было всегда увидеть людей, которых смерть, казалось, не трогала. В одном фильме их убили, а в другом они как ни в чем не бывало наслаждаются жизнью. Поэтому смерть в реальности казалась несправедливостью. Ведь другие в это время ходили в кино, ели мороженное, катались на аттракционах.
Теперь все иначе. Как и в древние времена, смерть… в особенности детей, стариков, воинов, охотников — стала скучной обыденностью, в которой, кроме судьбы, некого обвинять. И некому было завидовать, ведь ни для кого жизнь не была праздником.
Вряд ли у них на Волге с этим обстояло иначе.
Этот человек мог бояться жутких пыток и жестокой казни. Фантазия у людей богата, и вряд ли Сибирь тут исключение. Но смерти как небытия он боялся гораздо меньше. Когда кругом ад… свое исчезновение воспринимаешь с легким испугом, но одновременно с принятием.
— Что за трупы лежат на теннисном корте штабелем?
Волжец, волжанин (или как там звать жителя реки Волги?) затянул с ответом. Но Пустырник не стал его бить.
— Молчишь? Поди, не знаешь, что такое теннисный корт и что такое штабель?
Чужак кивнул.
— Я имею в виду площадку между стоянкой… где тачки стоят… и будкой охранника. Что за куча трупов?
— Это местные, новокузнецкие. Не ваши, — выдавил из себя мужичок.
— Помогать не хотели? Ай-ай. И вы их… того?
— Нет. Сильно много попросили.
— Вот жуки… — сплюнул Пустырник. — Ладно, черт с ними. Каждый крутится, как может… — он одним рывком повернул к себе пленника вместе со стулом. — Ну давай, пой, как Кобзон. Хорошо пой!

После того, как пленный «язык» рассказал все, что мог, и несколько раз повторил свои ответы, Пустырник поднял его рывком со стула, надел мешок на голову и повел в соседнюю комнату, где раньше была спальня, а теперь только валялись части разбитой мебели, а на полу были старые следы от костра.
Через минуту он вернулся один, насвистывая. В руке у него была странная штука, похожая на леску с двумя пластмассовыми ручками.
— Об искусстве поговорили. Штука хорошая. Только надо руку набить.
Вот и конец чуваку, подумал Сашка. Струной удавил. А они даже не узнали, как его звали. Хотя кому какое дело?
— Да чего вы на меня смотрите? — усмехнулся Пустырник. — Я его еще не грохнул, только в чулане запер. Придушим, когда вернемся. А то может соврать. Чтоб своим помочь… Бывают типа герои. Ну, а так не решится — я объяснил, что кожу снимем. А не вернемся, тем хуже для него. Тогда от жажды окочурится. Я же его связанным оставлю и с кляпом. Но то, что он тут балакал, похоже на правду. Мои наблюдения с этим совпадают… Садитесь в круг! Семен, Лысый, Краснов-старшой — запоминайте. Своим перескажете.
Это были наскоро назначенные им командиры отделений. Они должны будут донести информацию до тех воинов Прокопы, которые сейчас находятся в других квартирах и домах по соседству.
— Итак, повторим диспозицию. Заринцы сидят на втором и третьем. Они в сером камуфляже. Чужаки из-за Урала — на первом, эти в зеленом и несколько в кожаных куртках. И тех, и других по сотне. Наши — в спортзале. Набиты, как сельди в бочке. Хилые, заморенные. Не удивлюсь, если многие простужены и на ноги подняться не смогут. После такой-то дороги… Окна там под потолком. Точно не надо ждать от них побега. А тем более бунта. Их караулят человек десять. С пулеметом.
Даже у самых спокойных и флегматичных прокопчан от рассказанного затряслись лица от злости, а глаза стали бешеными.
Подумать только. Гнали сюда пешком. Сгоняли с телег и заставляли идти. Надобности в этом не было. Дорога была ровной и совсем не раскисшей. Разве что для того, чтоб выбились из сил. Или умерли побыстрее.
Тот, кто пытался протестовать — был убит. Один из горожан… видимо, из тех, чьи тела они находили на шоссе… сказал какую-то резкость и попытался ударить надсмотрщика. Несколько конвоиров подлетели к нему, забили до смерти сапогами и бросили в придорожный кювет.
Температура упала ниже нуля, а потом гораздо ниже, но никто, конечно, не позаботился об одежде для пленных. Те остались в чем были — кто в легких куртках, а кто вообще без верхней одежды. Сашка представил себе понуро бредущих людей и вспомнил заключенных концлагерей и «дорогу слез» индейцев, которых выгнали с земли своих предков. Дед об этом писал в своей «Истории…».
Дед… Что с ним самим? Его не было среди мертвых. Значит, он там. Но он слишком стар, чтобы перенести такое без вреда для здоровья. Если он вообще жив. Потому что он не стал бы молчать и позволять нелюдям издеваться над собой и близкими.
Но вот что странно. Судя по рассказу пленного, заринцы держались особняком. В издевательствах над заложниками не участвовали. Даже возмущались, когда приехали сюда и обнаружили целый «концлагерь». Запретили женщин трогать.
Мстители приободрились. По крайней мере, одно слабое место нашлось. Враги были не едины. Пришельцы из-за Урала не хотели злить многочисленный Заринск и не до конца доверяли выходцам из него, а те — им.
Еще, как сказал человек с Волги, многие из его товарищей уже успели принять на грудь. Так они боролись с холодом. А может, стресс снимали. Работа палача и тюремщика трудная.
Это был неплохой знак. Значит, не все еще потеряно. Хорошо бы они продолжали квасить там в санатории. И можно будет тогда смыть ту боль, страх и позор, который все пережили — кровью врагов.
Чужаки, которые пришли из-за Урала, должны найти здесь свою смерть, с этим никто не спорил. Но и заринцам пощады быть не должно, говорили люди. Все они враги. Кровь пролегла между ними и потомками изгоев из Прокопы и Киселевки, смерть и унижение близких.
— Слушайте сюды, — Пустырник знаком собрал их всех в круг. — Командиры, блин, особенно! Тем, кто отсутствует, передадите. Я не маршал и не генерал, поэтому могу ошибаться. У вас свои мозги на плечах. Я задам общее направление. А дальше, каждый сам. Значит так. Все произойдет сегодня. Или завтра, но рано. Это может начаться внезапно. Если услышим выстрелы — пойдем сразу, не считаясь ни с чем. Это значит, что наших начали расстреливать. Если будет тихо — пойдем по погоде. Когда будет самая хреновая. Я с сыновьями пойдем первыми и снимем часовых, — Пустырник показал свой пистолет и странное оружие в виде струны.
— Проституток снимают. А часовых валят, — усмехнулся Волков и положил на стол нож с длинным лезвием, а рядом — пистолет Стечкина.
Сашка в детстве думал — что Стечкин, Макаров и Калашников — это живые люди, мастера, которые где-то в соседнем городке живут. И удивлялся, как они такую кучу оружия склепать за свою жизнь успели.
Не обращая внимания на легкомысленную реплику, Пустырник продолжал:
— Когда нас заметят… вы узнаете. Рации у нас нет, но вы и так услышите, что в здании начался кипеш. И вот тогда вы, командиры, пойдете со своими отделениями. Прорывайтесь к дверям. Главное — скорость. Если засекут — начинайте стрелять по окнам. Это их заставит лечь. Гранаты… это хорошо. Гранаты можно тоже кидать в окна. Наши в спортзале не пострадают. От нашего «друга» с Волги мы знаем, где гадов больше всего. Туда и закинем им подарки. Ну а как будем внутри… там уже разгуляемся. Командиры, все поняли?
Командиры покивали головами.
— Поняли. Не подведем, — почти хором ответили они.
А Пустырник между тем накарябал на голой стене куском угля план здания.
— Я тут иногда останавливался на ночлег во время походов. Там внутри все просто, как палец: коридор и комнаты с обеих сторон. Не заблудитесь. Вот три входа, — он ткнул ножом в схему. — Мы идем в восточный. А вот и спортзал.
На том и порешили.
— Сделаю себе ожерелье, — не в тему добавил Волков, потрясая своей страшной рукой. — Из ушей!
— Из зубов сделай. Уши протухнут, — без тени юмора сказал ему Пустырник.
«Секреты», патрули, наблюдательные пункты — об этом враги, как сказал дядя Женя, не позаботились. Он это заметил еще во время вылазки, а пленный подтвердил. Лишь в будке охранника отиралось человека четыре. И еще несколько сидели на чердаке. Но их было хорошо видно с улицы. И можно было по ним попасть. Как сказал дядя Женя, у него для них отдельный дрын был припасен.
— Скоро все наши будут дома. Или мы все будем трупами.
Ай да дядя Женя, умел настрой поддержать. Все понимали, что второе более вероятно. Даже теперь, когда они узнали полезные сведения, они были смертниками. Пятьдесят против двухсот — слишком безнадежно. Даже если те расхлябаны, частью пьяны, обременены заложниками и находятся в чужом краю.
— Не пить и не есть, — Пустырник сам отобрал у Ермолаева кусок курятины, а еще у одного мужика — флягу со спиртом. — Пойдем трезвыми, голодными и злыми.
Перед боем разговоров почти не было. Люди словно замкнулись в себе, думая каждый о своем. Кто-то шептал слова молитвы, вверяя свою жизнь господу на небе, которого Сашка представлял как дедушку с белой бородой, сидящего на облаке. Все-таки были в городе те, кто верил в него.
Дед Федор напевал под нос что-то вроде: «В рагу не сдается наш гордый моряк».
Все проверяли свое оружие в десятый или сотый раз.
— А может, отпустят? — заговорил вдруг Колян Ермолаев, все еще обиженно косясь на Пустырника за отобранный окорочок. — Запрут их и сами уедут.
— Там бы и отпустили, если бы хотели, — снизошел, наконец, Пустырник до ответа. — А здесь условий нет, чтоб их держать. Сегодня-завтра их вырежут.
И правда. Враги то и дело выходили по одному или по двое опорожниться. Прямо в саду стоял явно сколоченный уже после войны кривой дощатый сортир, но он был часто занят, поэтому пришельцы шли дальше, за гаражи. Какими бы дикарями они ни были, но посреди чистого поля гадить не садились.
Огоньки сигарет плыли спокойно. Можно было услышать гыгыкающий смех и громкие разговоры.
«Эх, из пулемета бы их», — в сотый раз мечтательно произносил кто-то из мстителей.
Пленников, естественно, никуда не выпускали. И было даже страшно представить, как они там в такой холод. Вряд ли им разрешали даже огонь разводить.
Наступила ночь. Пропавшего пока никто не хватился.
Часть огней в окнах погасла, но в здании не спало много людей.
— А может, и отпустят, — неожиданно поддержал картофелевода Артур Краснов. — Держать их дольше смысла нет. И убивать тоже.
— Эх ты… Умник, — Пустырник точил об брусок узкий метательный нож. — Во всем, что они делают, нет смысла. Но они это творят. Надеюсь, погода испортится. Иначе нас будет слишком хорошо заметно.
Как понял Сашка, план был прост. Если начнут пленных вырезать — напасть и как можно больше крови врагам пустить. Может, хоть кто-то сумеет убежать в суматохе.
Но бог с белой бородой — или боги — услышали их. К полуночи снег начал валить валом, а та небесная стая волков, чей вой можно услышать в бурю, стала завывать все сильней. Началась пурга. Она же метель. Она же буран. Она же вьюга и хиус, но такое слово Сашка всего один раз слышал от деда.
За ночь они не сомкнули глаз. Лишь иногда погружались в дремоту.
Данилов и не заметил, как сам начал куда-то уплывать, не выпуская из рук винтовки. Это казалось ему невозможным — он держал себя на взводе и даже не чувствовал усталости. Но организм решил иначе и просто отключился на время.
Как самого младшего, его не стали будить. За это он очень разозлился на товарищей.
Проснулся Сашка от грохота. Стреляли со стороны санатория. Стреляли очередями и одиночными, с грохотом артиллерийского салюта.
Еще не до конца придя в себя, Данилов выглянул в единственное из окон, выходивших на ту сторону, которое не было закрыто досками или фанерой.
Загремели новые выстрелы. Автоматы стучали громко и резко, совсем не так, как в кино.
Уже забрезжил рассвет и здание санатория было хорошо видно. Первый и второй этажи «Полухинского» были темными, а в окнах третьего то и дело вспыхивали слабые вспышки.
— Пригнись, блин, — услышал он резкий окрик. — Сказали же в окнах не маячить.
Дважды ему повторять было не нужно. В такую минуту за действия, которые могут подставить всех, никто с ним церемониться не будет.
Сашка обвел глазами, привыкшими к темноте, комнату. Все мстители уже были готовы и в сборе. Судя по всему, светопреставление началось минимум минуту назад, потому что бойцы успели не только вскочить, но и вооружиться. Теперь они напоминали рвущихся в драку псов.
— Пора, — произнес Артур Краснов. В руках у него был редкий новый «калаш», которым он любил хвастаться. Лицо было почти черным. Он чем-то его замазал. Видимо, что меньше быть заметным в темноте. Сашка увидел такой же раскрас и у некоторых других. Но себе наносить не стал. Если не сказали — значит, не обязательно.
— Погоди, — недовольно поднял руку Пустырник.
Приложив к глазам прибор, похожий на бинокль, он приподнялся над подоконником.
— Стреляют на верхних этажах, — через полминуты бросил он через плечо. И это больше похоже на бой, чем на расстрел.
Он снова припал к своему прибору.
— Кто-то бежит от санатория. Один. Я думаю, тот, кто выпрыгнул из окна. Колотун, Артем. Надо его принять. Живым.
Дверь квартиры открылась, Волков и старший Краснов неслышными тенями исчезли в подъезде.
Через пару минут вернулись они и еще несколько мужиков из их отделений. Они волокли человека в серой форме. Это был парень лет двадцати пяти, светловолосый и кудрявый. На рукаве нашивка с эмблемой Заринска.
— По-моему, у него нога вывихнута, — объяснил Волков, когда они грубо усадили нового пленника на тот же стул, где недавно сидел житель с Волги. — А может, и перелом, я в этом не разбираюсь. Прыгнул с третьего этажа на козырек и побежал. Точно видел, как ему стреляли вслед…
— Чем дальше, тем интереснее, — Пустырник, наконец, оторвался от своего ночного бинокля. — Бьются они там по-взрослому. В спортзале пока все тихо.
— Вы из Прокопы? Я помогу вам, — быстро заговорил пленник. — Мои бойцы милиции… кто еще живой… помогут. Подонки за вероломство заплатят.
— «За ве-ро-лом-ство»… — повторил, смакуя слово, Пустырник. — А ты стихи случайно не пишешь? Можешь не отвечать. Назови себя.
— Командир заринской милиции Виктор Демьянов.
— Вот те раз. Какая птица! — усмехнулся, потирая руки Волков.
— Ты врешь, тварь, — схватил человека за грудки дед Федор. — У майора Демьянова не было ни сына, ни внука. Или однофамилец?
Про легендарного первого правителя Подгорного даже в Прокопе рассказывали байки и истории.
— Моя бабушка была его женой, — ответил парень, — Недолго. Она моего отца усыновила, когда Сергея Борисовича уже не было. Я ему не родная кровь.
— Да хоть удочерила, блин… — сплюнул Волков, быстро вскипая. — Вы почему нас убивать стали, родственнички хреновы, мля?! А если я тебя прямо здесь… этими руками… разорву?!
И он начала тянуть обе руки — здоровую и страшную — к пленнику. Тот сжался, непроизвольно втянул голову в плечи. Такого как Волков не зазорно испугаться.
— Тихо, Колотун, — остановил товарища дядя Женя. — Успокойся.
— Моих там убивают, — переводя взгляд с одного мстителя на другого, заговорил пленный. — Они забаррикадировались на третьем. Что с теми, кто остался на втором, не знаю… Они нас в упор… В упор… Суки. Предатели…
Чувствовалось, что все мысли его — с теми, кто остался в санатории. О своей собственной жизни он даже не думал. А ведь стоило бы побояться и за себя.
Стрельба снаружи между тем продолжалась, хотя и с меньшей интенсивностью.
— Боюсь, что все ваши, кто отбился от основной группы и зажат на втором, мертвы, — оборвал его Пустырник. — Как они вас застали врасплох?
— Нам что-то подмешали. Я говорил не брать у них ничего, но не все послушались.
— Ну, вы и олени. Кому доверились? Да у них на лицах все написано. Это же нелюди. С самого начала ловушка была для вас, а не для нас. Вас бы кончили там… и свалили бы на нас, дикарей.
— Наверно. Так вы идете туда? Или ждете, пока мы там друг друга покрошим?..
В смелости этому Демьянову было не отказать.
— Идем. А ты пойдешь с нами. Можешь сам или тебя тащить?
— Кость, думаю, цела. Справлюсь, — ответил командир заринской милиции. — Жалко — автомат не дадите…
Только сейчас Сашка заметил, как бледен тот и как кривится от боли. Похоже, слабаком он не был.
— Дед Федор, присматривай за гостем, — указал на командира заринцев Пустырник. — Руки ему за спиной свяжи. Держитесь рядом со мной. Если попытается выкинуть какой-нибудь фокус… ты, дед, знаешь, что делать.
Дед Федор кивнул.
— Санек и Ермолаев, пойдете замыкающими. Смотрите за тылом, чтоб не обошли. Но не отставайте! Остальные свои роли знают. Снаружи без команды по верхним этажам не стрелять. Идти быстро, лучше бежать. Внутри — еще быстрее. Пленных не брать. Пробьемся к спортзалу, а дальше видно будет. Ну, вперед, камрады! Со щитом или на щите.

Глава 3. Адский санаторий

Их никто не заметил, пока они не оказались на парковке для машин.
Сторожку миновали без стрельбы. Только на глазах Сашки, который вместе с тучным агрономом шел в хвосте маленького отряда, несколько темных силуэтов проскользнули внутрь. Через минуту один из них показался в окне. Данилов узнал Волкова — тот подал знак своей изуродованной рукой, что все чисто.
Здоровая ладонь сжимала рукоять ножа, а глаза наверняка в этот момент горели плотоядным огнем.
И они побежали.
Ветер завывал в ушах, бросал им в лицо пригоршни колючего снега, норовил сбить с ног, хлестал наотмашь. Но они были ему рады. Ведь точно так же он мешал тем, кто сидел внутри четырехэтажки, разглядеть их.
Они пронеслись мимо будки охраны бегом. Сашка успел рассмотреть лежащего на пороге в луже крови мертвеца в стоптанных сапогах. Трупы оттаскивать было некогда.
Дозор, должно быть, смотрел в другую сторону с момента, как началась стрельба в здании, и поэтому не заметил приближения опасности. Впрочем, дырявый решетчатый забор не был преградой. Просто нельзя было оставлять в тылу четверых вооруженных ублюдков.
Сумерки хорошо скрывали их приближение. Солнце еще не поднялось над горизонтом, и его свет, приглушенный толстыми, как одеяло, снеговыми тучами, был слаб.
Но люди на чердаке их разглядели. На парковке не было деревьев, а машины стояли слишком редко, чтоб за ними укрываться — буквально пара штук.
На глазах Сашки вокруг одного из идущих впереди взметнулись фонтанчики снега. Люди пригнулись, но никто не бросился на землю.
Пустырник упал на одно колено, упер приклад автомата в землю. Хлопок — и внутри чердачного помещения, под самой крышей полыхнуло! Из круглого окошка вылетело облако пыли. Сашке показалось, что он услышал сдавленный вопль, но за шумом бури он мог и ошибиться.
«ВОГ — это не только журнал мод, говорил этим утром Пустырник. — Это еще и выстрел к подствольному гранатомету. Помогает попасть туда, куда гранату рукой не закинешь… Жаль, больше таких штук у нас нету».
Больше с чердака не стреляли, и даже ни звука оттуда не донеслось.
Мстители двигались вперед быстро, особо не скрываясь, уже не перебежками, а напрямую.
Битва в здании вдруг вспыхнула с новой силой. Где-то на третьем стреляли. В ход шли гранаты или что-то иное взрывчатое. И из одного окна вылетел и медленно опал язык яркого пламени. До них долетали отдельные крики, но не слова.
— Быстрее, — подгонял бойцов Пустырник. — А то к шапочному разбору успеем.
Наконец они пересекли двор и подошли к зданию вплотную. Теперь чтобы попасть по ним и даже просто увидеть, врагам с двух верхних этажей надо было высунуться из окон. А окна первого были все заколочены.
Цепочкой они потянулись вдоль стены — к тому входу, что был в торце здания. Схему Данилов усвоить успел.
Помня о том, что ему сказали, он следил за главным крыльцом, чтоб не обошли. Поэтому он шел, пятясь. Если бы кто-то показался на крыльце, он предупредил бы своих.
Было ли страшно? Не то слово. Сердце подпрыгивало в груди, живот скрутило узлом. Он делал все на автопилоте, думая только о том, как не подвести других.
Остальные бойцы уже скрылись за углом и должны были стоять возле двери, когда внезапно на первом этаже открылось окошко. Вернее, отодвинулся лист фанеры. Кроме Сашки и агронома, за угол пока не свернули только Пустырник и Семен.
— Жарко им, поди, — услышал Сашка приглушенный голос дяди Жени. — Щас будет еще жарче. Ну-ка, Сема…
Дальше оба общались только жестами. Через мгновение что-то маленькое, вроде картофелины, появилось в руке здорового Семена, который всегда пахал свой участок без трактора. А здесь расстояние было всего метр, даже ребенок добросит и попадет. Боец метнул «гостинец», угодив прямехонько в открытый оконный просвет, и тут же отскочил.
Пару секунд ничего не происходило, и Сашка уже заволновался, что «картошку» выкинут обратно, но в этот момент в здании бабахнуло.
А Пустырник и Семен, догоняя остальных, еще прошлись автоматными очередями по соседним фанерным окнам, стреляя прямо от бедра, на бегу. Наверное, услышали, что там кто-то есть.
Когда все они вчетвером догнали остальных, дверь уже была распахнута — замок и самодельный засов валялись под ногами. Отряд уже был в здании.
— Все за мной! — услышал Данилов голос дяди Жени. — Не отставать! Патроны берегите.
Грохот выстрелов был оглушающим, будто дробил горную породу какой-то жуткий механизм.
В коридоре еще витала поднятая взрывом пыль. Где-то там впереди были слышны топот ног и крики, полные лютой злобы.
Прежде чем переступить порог, парень ненадолго замешкался. Санаторий выглядел внутри таким же ободранным, как и жилые дома: облезлые стены, осколки стекла, штукатурка и битый кирпич на полу да поломанная мебель вокруг. Тут побывали несколько поколений мародеров и бродяг. Но отдельные, как сказал бы дед, «артефакты» остались, вроде плакатов под стеклом о том, как важно соблюдать гигиену и как опасен СПИД.
Винтовка, которая всю дорогу казалась просто тяжелой и неудобной, оказалась еще и неухватистой. Стрелять из нее, как понял он, будет еще неудобнее, чем нести. Широкий нож-мачете в кожаных ножнах колотился об ногу.
Но все остальные уже исчезли в темноте холла. И где-то там вовсю уже шла драка. А значит, медлить было нельзя.

Своего первого врага он убил через минуту. Просто оказался первым, кто его заметил. Увидел явно чужого человека в зеленом камуфляже с листьями, который медленно поднимался из-за стойки, где когда-то, наверно, сидел какой-нибудь врач или дежурный. Поднимался, выставив перед собой «калаш». Данилов упер приклад в плечо, навел винтовку, как учили, и нажал на спуск. Фигура, подсвеченная собственным налобным фонарем, повалилась рядом с давно разбитым монитором. Зачем он только зажег свет? Видимо, занервничал и запутался.
— Прямо в лобешник. Молоток. А не хрен было фонарик на башку вешать, — отметил его поступок видевший все Семен. Но фонарик снял, обтер тряпкой и забрал себе вместе с обоймами. Про то, что надо собирать боеприпасы, им напоминать не надо было.
— Идем вперед в темпе, — бросил Пустырник. — А то они сейчас очухаются. Да не эти… эти уже всё, — он пнул одного из мертвецов с залитым кровью лицом. — Кореша их сверху.
Сашка успел заметить, что раненных врагов дорезали, причем сделали это не без злобной радости. В холле и двух соседних комнатах, куда они ранее кинули гранату, лежало не меньше двадцати трупов «зеленых». Все решила внезапность. Жалели только о том, что по-тихому разобраться с такой оравой было невозможно.
Они сами потеряли троих «двухсотыми». Это слово Сашка и раньше слышал от старших мужиков. Всех убитых он знал, но переживать из-за соседей, когда только что потерял близких, было бы странно. Раненых легко пока никто пока не считал. Они все были в строю и не жаловались. Тяжелых не было.
— Чисто. Больше в этом крыле никого, — объявил, ухмыляясь, Лысый. — Еще троих в коридоре порешили. Штык-ножами. Случайно прям на нас вылетели.
Утром дядя Женя рассказывал им, что в смутные годы после войны кто-то использовал это здание как крепость. Мол, раньше оно какому-то олигарху с Алтая принадлежало. Даже эмблема в холле осталась, с шестеренкой.
С тех пор, удачно расположенное, оно часто переходило из рук в руки. От кого-то из «насельников» остались пробитые проходы в стенах, укрепления из мешков с песком, бетонные блоки и обрушенные лестницы. Все, кроме двух.
Единственный проход, ведущий в другое крыло, отсюда был как на ладони.
Возле ближайшей лестницы Пустырник оставил сразу человек восемь.
— Лысый, на тебе эта точка, — произнес он. — А мы в спортзал. Там уже все на ушах, поди. Попробуем с наскока взять.
Подумав, Данилов решил, что тот поступил здраво, и на узкой лестничной клетке эти восемь смогут остановить целую сотню, если она будет спускаться здесь.
Бойцы сразу стали сооружать у дверей, ведущих в другой корпус, соединенный с этим галереей, нечто вроде баррикады из железных шкафов. Последние выстрелы они слышали как раз с той стороны.
Лысый был вооружен ручным «калашом»-пулеметом, который он подобрал с мертвеца.
— Вы обещали… — вдруг заговорил капитан Демьянов.
— Твои держатся. И еще немного продержатся. Мы сначала должны пленных наших освободить.
Наверху уже пару минут стояла тишина, которая могла означать что угодно — от патовой ситуации до победы чужаков над заринцами. На то, что заринцы одержали верх, никто не надеялся. Как-то незаметно, жители столицы, которых хотели недавно рвать на куски, превратились уже почти в «своих» — по сравнению с пришлыми из-за Урала.
Сашка увидел, что капитан нахмурился, но ничего не сказал, закусив губу. Штанина у того пропиталась кровью. Видимо, упал он неудачно, но слабость свою показывать не хотел.
Через пару минут раздался стук по батареям. С равными промежутками. Он мог означать только сигнал, который кто-то хотел до них донести.
А еще через минуту, высоко держа автомат над головой, к ним спустился человек в серой форме заринской милиции. Звездочек на погонах у него было на одну меньше, чем у Демьянова, зато он был даже крупнее рослого Семена Плахова. На нем была только камуфляжная рубаха с короткими рукавами, будто лето стояло на дворе.
— Лейтенант, ну вы даете, — произнес Демьянов, глядя на него. — Я думал вам уже каюк.
— А, капитан, ты живой, — пробасил человек-гора. — Кто это с тобой такие?
— Они из Прокопы. Я привел помощь.
— Из Прокопы? Так вот кто это вломился в здание? Мы вас из окна видели. Ну, лучше поздно, чем никогда. А мы тут это… победили.

Сашка давно знал, что в Заринске существует наследственный порядок занятия должностей. Но если твой отец крестьянин, то ты, конечно, можешь стать мастером. Но если твой отец боец милиции, то и тебе в нее дорога, если он лечит людей в больнице, то и тебе быть врачом, а если он жрец бога, то и ты, скорее всего, будешь священником с бородой. Все это было неформально, конечно, но соблюдалось почти всегда.
Отец Колесникова был военачальником и тоже отметился в алтайской войне. По всему вышло, что и сыну была открыта только эта стезя. Да он, похоже, и не жаловался. Как старший по опыту и возрасту — а был не моложе дяди Жени — похоже, именно он был настоящим командиром отряда, хоть формально и должен был подчиняться Демьянову.
— Я когда понял, что нас посылают в какую-то дыру, — объяснял он Пустырнику, — сразу решил, что дело керосин. Но приказ есть приказ. А эти пришлые из-за гор мне никогда не нравились. Водки нам халявной наливали… идиоты. Я что, с утра родился? Я, скорее, язык вырву, чем с ними… Как поняли, что не получилось нас со спущенными штанами взять, в честном бою быстро скисли и начали отходить, и по щелям ныкаться. Щас вот разбежались как тараканы. Будьте осторожны! Мы верхние этажи зачистили, но часть убежала по галерее в другой корпус.
— Об этих потом позаботимся, — кивнул дядя Женя. — Сейчас нам надо наших заложников вытащить. Мы сами справимся. А вы попытайтесь, чтоб из здания никто не убежал.

Зная, что с тыла больше опасности нет, они пошли вперед бодрее.
Вскоре они уже двигались по коридору, ведущему к спортивному залу. Как и снаружи, Данилову отрядили место в хвосте, и он в основном видел только чужие спины. Как и в первой схватке, он почти ничего не успел разглядеть. Только увидал, как впереди засверкали вспышки, а по ушам опять ударило громом выстрелов. Про то, что патроны надо беречь, похоже, никто уже не думал.
Наконец стрелять с той стороны перестали. Одним из последних Сашка прошел мимо четверых мертвецов в зеленом, которых сразили пули наступающих. Прислоненный товарищами к стенке рядом с убитыми врагами сидел и один застреленный прокопчанин.
Впереди показались большие двустворчатые двери из белого пластика. «Спортивный зал». Под табличкой кто-то гвоздем нацарапал, судя по всему давно, матерную надпись.
Сашка не заметил, как подобрался довольно близко к передовым. Он увидел, как подбежал к дверям один из сыновей Пустырника (кто именно, было не разобрать), и выбил их ударом ноги, отходя в сторону.
И правильно. Загрохотал чужой автомат, оттуда полоснули очередью. Полетели щепки от панелей на стене, но на линии огня никого не было. Бойцы прижались к стенкам. Пустырник что-то на пальцах, жестами объяснял Краснову-старшему и Семену. Похоже, готовились к штурму.
— Идите сюда, петушки! — услышали они голос из того полутемного коридора. — Щас вам палок накидаю!
И автомат заговорил снова.
Но голос человека показался Сашка знакомым. Узнали его и другие.
— Не стрелять, — приказал Пустырник. — Каратист, это ты, что ли?
— Нет. Это, мля, мой призрак. Вернулся из пекла, чтоб карать козлов. Черенком, мля, от лопаты.
— Узнаю чертяку… Такое никто изобразить бы не смог. Каратист! — заорал Пустырник. — Друган! Все у вас в порядке?
— Жека, ты, что ли? Как там тебя… Багульник?.. А, вспомнил. Пустырник! А где Андрей?
— Убили Андрея. Я теперь отвечаю за Прокопу. Временно.
— Вот сукины дети. А я… нормалек. Лучше некуда, — голос лидера Киселевки как-то сразу помрачнел, и он перестал паясничать. — Не стреляйте! Иду к вам.
Через несколько мгновений в дверном проеме показалась его невысокая, но крепко сбитая фигура. Данилов с трудом узнал главу соседнего поселения. Голова его была замотана окровавленной тряпицей, один глаз заплыл, но взгляд был злой и бодрый. Куртка, разодранная и вся в бурых пятнах, на нем была явно с чужого плеча.
— А чего это ты измочаленный такой? Тебя что, били?
— Пощекотали маленько, погладили. Висел в наручниках на шведской стенке. Эти шведы ее специально для пыток, что ли, придумали? Я должок вернул, когда браслеты порвал. Только им почему-то не понравилось, — и без того узкоглазый Айрат прищурился. — Пойдемте. Там многим нашим помощь нужна. Доктор соврать не даст. А вот и он…
Он обернулся и поморщился. Тот, кого он назвал доктором, был плотным лысеющим мужиком лет сорока в шерстяном свитере. А может и тридцати. Он сжимал красный пожарный топор. Но красным тот был еще и от крови — не только лезвие, но и топорище, и ладони киселевца тоже.
— Ты прости… я им руки отрубил, — объявил он Каратисту. — И головы. За все, что они сделали.
Топор упал на пол. Человек сел рядом и разрыдался, страшно, с подвывом, закрыв лицо руками.
Но никто уже не смотрел на него, потому что все побежали бегом, не глядя даже на командира. Потому что услышали голоса и стоны.
Когда они влетели в полутемный спортзал, Сашке показалось, что они попали в сырую холодную пещеру. В нос ударил тяжелый запах. Пахло испражнениями и кровью. Здесь в этом мрачном подземелье, набитые в него, как сельди в бочку, сидели пропавшие жители Киселевки и Прокопы.
Все или не все — это было не ясно. Но много. Очень много людей.
— Кира!!! — не помня себя, завопил Сашка что было сил, так что заболело горло. — Кира Краснова! Кира!
Нет ответа. Только перешептывается и жалобно стонет в темноте людское море.
— Женька! Женька Данилова! — закричал он опять. — Дед! Деда! Александр Сергеевич Данилов! Отзовитесь!
И снова нет ответа. Тут уже другие из бойцов-мстителей начали звать своих родных по именам, и поднялся жуткий гам. Кто-то откликался и по одному или группами выбирался из темноты. Шли неуклюже — у многих мужчин были еще связаны руки. От некоторых пахло так, будто их заставляли целый день мочиться под себя. Вот прошел, подволакивая ногу, отец одного из Сашкиных друзей. Многие ковыляли так, словно им отбили все внутренности. У женщин руки чаще были свободны, но все они были бледны как привидения. Одежда была рваной, на лицах синяки. Различать лица в темноте было трудно, но парню показалось, что он узнал одну из соседок. Но он не успел ее остановить и расспросить, прежде чем она была унесена людским потоком.
И были трогательные сцены встречи, объятья, слезы…
Но Сашка на этом коротком празднике освобождения был лишним. Никто к нему не вышел. Тогда он сам вырвал у обалдевшего Семена, который прижимал к себе трясущуюся жену и двух дочек, налобный фонарь («Трофей, моё!») — тот настолько опешил, что не возражал.
С ним на голове он кинулся в толпу.
И все равно найти кого-то впотьмах было непросто, а окна оказались заколочены досками. Но парень шел вдоль стены мимо еще не поднявшихся, сидящих на полу людей. Некоторые лежали — как бревна, и только по слабым движениям было ясно, что они живы. Над ними он наклонялся и светил в лицо. Некоторые с криком заслонялись от него. Одна девушка, которая ему показалась похожей, закричала и замахала руками. Глаза ее были безумными. Светлые волосы сбились колтунами, будто их драли или кто-то бил ее головой об пол. Только теперь Данилов заметил, что к ноге у нее собачьей цепью прикована гиря килограммов двадцати.
Как ни странно, но он ее узнал.
Вроде бы ее Маша зовут, и ее недавно замуж выдавали. Отец как глава поселения дарил молодым какой-то инвентарь от общины.
Тут Сашку чуть не сбил с ног метнувшийся к ней здоровый мужик, в котором он узнал ее мужа. Данилов не вспомнил его имени, но вспомнил, что тот хороший плотник. В руках у мужчины были клещи, ими он в два счета перекусил цепь, укрыл жену пледом и понес к выходу.
Внезапно в зале громыхнул одинокий ружейный выстрел. Все замерли.
Сашка повернул голову.
Пустырник стоял в середине зала на куче спортивных матов. В руке он держал горящий файер, бросавший красные отблески на его грубое лицо. Рядом стоял Каратист с «Сайгой» наперевес. Ствол был направлен в потолок.
Тут же стоял и Демьянов. Если до этого на него жалко было смотреть, то теперь он как-то собрался и распрямился. Ему наконец-то разрешили взять оружие — то ли «калаш», то ли тоже «Сайгу», и он сжимал ее твердо.
— Тихо всем! Устроили индийское кино, мля! — услышал Александр резкий голос Пустырника. — Слушайте сюда! Заринцы нам теперь не враги!
«Как не враги? Почему не враги?» — прошелестело над толпой освобожденных, но Пустырник вопрос проигнорировал.
— Враг у нас теперь общий. Это те, кто носит значки с Сахалином, кто пришел из-за гор, кто носит зеленый камуфляж. С ними мы должны разобраться. Их осталось не больше пятидесяти человек, и они укрылись в соседнем корпусе.
Мужчины из пленных оживали и приходили в себя. Кто-то быстро сгрызал сухарь, другие перехватывали глоток воды из поданной кем-то фляги. Резали друг другу веревки, вскакивали на ноги и разминали себе затекшие конечности.
Данилов видел, как передавали из рук в руки трофейное оружие. Те, кому не хватило огнестрельного, разбирали ножи, железные трубы и инвентарь вроде ломиков и тяжелых гаечных ключей.
В это время в освещенный круг вбежал один из бойцов из группы Лысого, которого Данилов запомнил по трофейной ушанке. Наклонившись к уху командира, тот что-то быстро проговорил. По лицам их ничего нельзя было прочесть, но Пустырник, только дослушав, сразу же пересказал заринскому капитану, отчего тот сначала просиял, а потом, подумав, нахмурился.
Затем временный вождь поднял руку, призывая к тишине и вниманию.
— Слушайте сюда! Не всех «зеленых» удалось убить. Минимум половина сбежала! Ушли, как крысы, по пожарной лестнице. Бросили не только мертвых, но и раненых.
Толпу облетел вздох то ли удивления, то ли облегчения.
«Не захотели на два фронта воевать, — подумал Сашка про сбежавших. — Решили, что пришла заринцам большая подмога, и дали деру. Знай они, что мы жалкие недобитки, могли бы еще отбиваться…»
Все это было так невероятно, что он на короткое время забыл о поисках родных, по-детски решив, что если их нет здесь, значит, где-то они должны быть живые и здоровые.
Еще недавно всё казалось безнадежным, и вот уже враг бежит, а они… победители?! Вместе с недавними неприятелями-заринцами?!
Кто-то выломал одну из досок, и в спортзал хлынули лучи утреннего солнца. Но вместе с солнцем в помещение проник и холодный ветер. Хотя в загаженном спортзале, где пахло как на скотобойне или в свинарне, оставаться было нельзя в любом случае.
— Мужчины с Прокопы и Киселевки! — продолжал Пустырник. — Я знаю, вы устали. Особенно те, которые побывали в плену. Я знаю, вы хотите с семьями побыть. Но это так оставлять нельзя. Если дать им уйти, они могут вернуться, и не одни. Вы что, не хотите им кровь пустить?! За наш позор и за тех, кого больше нет! Они убили почти две сотни наших и многих перед смертью мучили. Убили нашего вождя. Спалили наши пожитки и пытались сжечь детей и стариков живьем. Поймем и простим их?
Ответом командиру было несколько криков.
«Никогда!», «Порвем их, а потом простим!», «Найдем и кожу снимем!»
Остальные выражали свои чувства иначе. Глухим ворчанием. Но ярости в нем было не меньше, хоть она и мешалась с болью.
— Все, кто хочет остаться, могут остаться, — продолжал Пустырник. — Дел и для них хватит. Те, кто плохо себя чувствует — никуда не пойдут. Остальные готовьтесь. Через десять минут мы выступаем!

Очень быстро с двух сторон разобрали баррикаду между этажами, чтоб заринцам было проще спуститься — и вскоре два отряда, недавние враги, соединились.
— А твои люди молодцы. Отбились да еще и наваляли им… Чувствуется школа старого Богданова, — спускаясь по лестнице, говорил капитану Демьянову Пустырник. — Вы нам пленных не дадите?
Сашка шагал тут же в сопровождавшей их группе.
— Хотите сами допросить? — спросил молодой капитан.
— Хотел еще пару вещей узнать, — объяснил дядя Женя.
— Э-э… Опоздали вы, — Демьянов замялся. — Там уже некого допрашивать. Наши мужики их всех в куски порубили. Сами понимаете, когда начинают спящих убивать… это даже овцу разозлит. Теперь эти ребята даже на трансплантацию не годятся.
Надо же, какие они в Заринске ученые, раз даже такие словечки знают. Сашка не знал, что такое трансплантация.
Впрочем, трогательного братания не получилось. Заринцы и ополчение Киселевки с Прокопой смотрели друг на друга по-волчьи, настороженно и шагали раздельно.
— Они взяли впопыхах не самые лучшие машины, а в остальные даже из строя не вывели. Уже ясно, что поедут они на запад. А наши новокузнецкие друзья нам помогут дорогу грамотно выбрать, — Пустырник указал на двух оборванных хануриков, когда-то живших на улицах бывшего индустриального центра. — Догоним и перевешаем как поганых собак.
Да, теперь они как по волшебству поменялись местами. И теперь сибиряки уже сами ловили и добивали тех, кто пришел к ним без спроса и не в гости.
После вчерашней безнадеги Младший чувствовал сильное облегчение. Оставалось найти своих.
— Ты, ты, ты и ты, — Пустырник указал на двух подростков не старше восемнадцати и двоих раненых воинов. У одного было забинтовано плечо, другой хромал на одну ногу. — Заберите вещи из домов, где мы сидели в засаде. Пленного типа с Волги там в кладовке не забудьте. Если никто не опознает его как мучителя и насильника, пусть благодарит богов. Будет жить пока. Все-таки последний живой информатор.
Сашку, который хотел улизнуть, чтоб продолжить поиски, дядя Женя просто схватил за рукав.
— И ты тоже, Саня. Помогайте бабам, старым и мелюзге. А мы поедем, — бросил он остающимся. — Тут в санатории есть несколько «буржуек», горючка, палатки, спальники и много прочего добра. Со жмуров ихних снимите куртки, куртки у них хорошие. Про тех, кого из Автоцентра спасли, не забудьте. И ждите нас. Мы вернемся скоро. А до них мы доберемся в любом случае. Живые или мертвые.
Через пять минут все, кто хотел и мог, уже были готовы к походу. Они строились во дворе — со стороны, противоположной той, с которой люди Прокопы атаковали санаторий.

В коридоре кто-то бурно выражал восторг — сиплым лающим хохотом. Хотя, может, просто нервы сдали. Многие из них от того, что на них свалилось, были близки к помешательству.
— Вы рано радуетесь. Там еще врагов до жопы, — услыхал Сашка голос одного из Красновых.
Это можно было перевести как: «Кое-кто из нас не увидит завтрашний рассвет», но сказать такую фразу не решился бы даже такой отморозок, как Лысый. За это могли морду набить. Сейчас, после воссоединения, отчаяние исчезло и жить всем хотелось.
Второго брата видно не было. Может, он тоже искал Киру? Данилов обошел весь спортзал и расспрашивал всех, кого можно. Ни следа ее! Впрочем, про Женьку с дедом он тоже не забывал.
Только когда все утряслось, начали пересчет живых и неживых. Оказалось, что кроме тех, про кого точно известно, что они мертвы — таких было почти сто восемьдесят человек — было еще не меньше сотни тех, которые просто пропали. И три дорогих ему человека оказались среди них. Хотя это лучше, чем знать наверняка, что их нет на свете. Это давало надежду.
Его надежде оставалось жить всего десять минут. Он бы многое отдал за то, чтобы не знать… Чтоб тешить себя мыслью. Но реальность решила не играть с ним, а сразу открыла свои карты.
— Она здесь! Брат! Артем! Иди сюда.
Голос звучал настолько незнакомо, что он сначала даже не узнал Артура Краснова. Мертво звучал голос.
Но первым подошел не брат, а именно Саша.
Не удивительно, что они не нашли ее сразу. Кто-то отнес ее в самый дальний угол, где стоял тот спортивный инвентарь, который наверно был еще до войны потертым и старым.
Когда он подбежал, Артур стоял, склонившись над чем-то белеющим на полу.
Кто-то бросил ее там, как сломанную вещь, как мусор.
Лицо было нетронутым. Бледным и отрешенным.
«Что они знают такого, чего не знаем мы?»
Может, там ответы на вопросы? Может, незачем бояться того, что там?
Волосы аккуратные, будто она их пригладила рукой.
Одна нога в сапожке, в том самом, в каких она была, когда приходила к нему на день рожденья. Вторая босая. И курточка — та же, в которой она приходила к нему. В тот день, когда он еще не знал, что время отсчитывает последние секунды прежней жизни.
Только ткань запачкана черной грязью и красной кровью и порвана в двух местах, будто цеплялась за гвоздь.
«Пока она была жива, она бы никогда не…»
Ну, вот он и произнес эту страшную фразу. Пусть даже и не вслух.
Колготок, теплых шерстяных, в которых она была в тот момент, когда они садились по машинам и телегам, на ней не было. Юбка была чуть ниже колен, что для Прокопы коротко. Но сами колени были видны.
Левая рука лежала чуть в сторону, будто отброшенная в последний момент подальше. Кровь из раны не текла. Хотя у живого человека из такого пореза — вдоль вены, а не поперек — должна течь потоком.
Лицо как мел. Глаза закрыты, будто уснула.
Синяки и ссадины на голых коленках. Один сплошной синяк — во всю левую. Кожа здесь была почти нормального цвета.
«Бойся хромых. Они заберут твои ноги…»
Почему-то Сашка вспомнил, что многие из чужаков ходили, чуть прихрамывая и в раскорячку. Сапоги у них видимо были неудобные и натерли.
А у него самого ноги просто подкосились. Он чуть не упал.
Следов от ожогов или порезов он не заметил.
Ее не мучили. Она убила себя сама. Не вынеся.
Только сейчас Сашка вспомнил и осознал неуклюжие слова Каратиста, которые тот произнес негромко, явно для одного Пустырника.
«Бабы… точнее женщины. Точнее, девчонки. Ты… это… не лезь пока к ним. Не всех, но некоторых эти твари… ну, ты понял меня. Но это ничего. Забудут! Память, она такая, особенно девичья… А позора тут нет. Всех взамуж возьмут, и никто слова не скажет. Это по беспределу. А если кто из наших будет шептаться — я сам тому пасть порву, как Геракл змею. Ты понял меня? Все срастется, всё заживется».
Выходит, он ошибался, этот тертый жизнью вождь киселевцев.
Тут же рядом лежало и лезвие. Крохотное и ржавое. Вряд ли она принесла его с собой. Скорее, оно лежало тут уже много лет.
Будто дожидаясь.
Было оно очень тупым, и когда Сашка машинально провел по его кромке большим пальцем, то даже не оставило надреза. Чтобы располосовать им руку так, надо было приложить всю силу.
«Зачем? За что?»
Он не смог заставить себя даже коснуться ее. И не нашел никаких слов, ничего.
Несколько минут Данилов просто сидел на грязном полу, глядя на облупленный потолок. В душном зале он почувствовал себя плохо. Поступающего в помещение воздуха было недостаточно, и, не заговаривая ни с кем, он пошел, держась за стену.
Вскоре он был у запасного выхода. С этой стороны здания прокопчане еще не были. Тут бой вели заринцы — отсюда сбежали чужие. Но все эти вопросы были сейчас от Сашки далеко, как Марс.
Парень поднял глаза на стену соседнего дома. И вместо ответа на его немые вопросы в лицо ему ударили буквы, сложившиеся в дикую надпись, написанную вроде бы без единой ошибки:

Орда — значит «порядок». 

Коричневой краской. Такую, кажется, делали на химическом заводике лакокрасочных товаров в Заринске. И больше нигде в известном мире. Несколько раз ее привозили в Прокопу с караванами. Налита она была в еще довоенные жестяные банки. Кто-то не поленился даже забраться повыше, встав ногами на козырек маленького магазина, чья вывеска давно отвалилась.
Александр вспомнил и опять пережил то, что случилось с ним несколько дней назад… А ведь казалось, уже целая вечность прошла.
Слепое пятно в его памяти исчезло, и он снова увидел то, о чем запрещал себе думать. Момент атаки. Крики, выстрелы, хлопки падающих мин.
Он «вспомнил» и то, чего пока не мог видеть своими глазами.
Похороны погибших на пригорке у шоссе. Те, кого они оставили для этой скорбной роли — с лопатами. Лицо отца, такое же спокойное и серое. Лицо бабушки Алисы, бледное и почти такое же неживое. Дядя Гоша, который, похоже, еще ничего не понял. Все остальные, беззвучной чередой проходящие мимо и кидающие горсть земли в братскую могилу, прежде чем засыпать липкой глинистой почвой и заровнять ее.
Копать каждому отдельную они не имели возможности.
Внезапно парень почувствовал, как с беззвучным щелчком сжалась внутри него до предела невидимая пружина. Горе тому, кто попадется ему в руки, когда она будет разжиматься.
Он понял, что есть единственное оружие у маленьких и слабых против тех, у кого власть и сила. И это оружие — готовность бросить свою жизнь в огонь и, пусть умирая, забрать обидчика и мучителя с собой.
Вот только слез уже не было. Видимо, и они кончаются.
Прошло еще минут пять, прежде чем он смог вернуться в спортзал.

Братья, похожие как горошины, среагировали совсем по-разному. Сашка видел, как Артем бормотал себе под нос что-то бессвязное про их девочку, которую они не уберегли. Какие-то глупости про то, как они были к ней невнимательны.
Как будто это имело теперь значение?
И плакал тот, хоть и не в голос. Слез не скрывал, то и дело смахивая их огромным кулаком.
Артур вел себя иначе, хотя под маской мнимой сдержанности буря у него в душе могла быть ничуть не меньше. Он ходил, тяжело печатая шаг, стиснув зубы и сжав кулаки. Сашка вспомнил тот зубовный скрежет, который если верить легендам, можно услышать в преисподней. Вот примерно так скрежетал зубами Артур Краснов.
Достанется же тем, кто попадется ему под руку. Хоть своим, хоть чужим.
Сам Сашка опять почувствовал, что земля уплывает, как ковер, который выдернули из-под ног. Его клонило на правый бок, как судно в шторм, так что он несколько раз наткнулся на стену. Пришлось приложить все усилия, чтоб не упасть.
Он почему-то вспомнил ее стих, один из последних. Да, она не только верила в звездные корабли и космические города (виной тому был, конечно, ее дедушка фантазер-коммунар Борис Олегович). Еще она писала стихи. Больше Саша не знал никого, кто бы это делал. Даже дед, и тот говорил, что поэт в нем давно умер.
Стих этот он тогда не до конца понял и только сейчас догадался, что он про смерть:

Это не кровь. Это красная паста. 
Так вытекает жизнь. 
Верить и ждать здесь всегда напрасно. 
Доли не избежим. 

Это не кровь, это красная ручка. 
Так наступает мир. 
Вновь будет вьюга мести беззвучно 
Средь городов-могил. 

Это не кровь это красная маска, 
Так наступает тьма. 
Всех нас своей леденящей лаской 
Поработит зима. 

Это не сон, а сто лет молчанья, 
Мы не проснемся вновь. 
Все, что случится — то не случайно. 
Это совсем не кровь… 

Услышав фырчание моторов, Данилов выглянул в окно — да так, что чуть не свалился вниз. Сквозь туман Сашка разглядел силуэты грузовиков. Люди быстро занимали свои места в кузовах. Объединенный отряд уже готов к отправлению. Первая машина — большой КамАЗ, доставшийся от чужаков — тронулась с места и катилась по подъездной дороге санатория к воротам. За ней сорвалась с места другая — заринский легкий броневичок. С надетыми на колеса цепями им был не страшен даже снегопад.
Они уезжали и не собирались его ждать.
— Подождите! Подождите! Я с вами! Чтоб вас всех! Подождите!!!
Он побежал к лестнице, и это было его ошибкой. Конечно, все поняли, куда он направляется, и остановили.
— Санек, остынь. Ты сейчас не в том состоянии, — он с трудом узнал в говорящем деда Федора, который был за старшего. — Это работа для волкодавов. А для тебя пока есть дела здесь.
И действительно, скучать ему не дали. Надо было обустраивать временный быт. Размещать несколько тысяч человек — сколько получится в санатории, остальных в соседних домах. Инвентаризировать остатки вещей и продуктов. Условия тут будут совсем не те, к которым они привыкли. Все самое ценное и редкое пропало — враги забрали и увезли не только оружие и патроны. Так же, как и животные — главная ценность, которой община так гордилась. С ног сбивались и те несколько человек, кто худо-бедно понимал во врачебном деле. Ну а те, кто был и молод, и не ранен, просто обязаны были вкалывать за троих. Одних только дров надо было наготовить уйму.
День уже клонился к вечеру, когда они позволили себе передышку. Сашка почувствовал, что вместе с ночью, которая наползала на мертвый город, в сердца людей опять забиралась тревога.
В девять вечера дед Федор выставил кое-как вооруженные караулы.
От отряда мстителей так и не было никаких вестей.
Закончив рубить дрова и таскать воду, Сашка попытался заставить себя съесть несколько вареных картофелин, которые ему почти насильно сунули в руки. Но еда не лезла в горло. С трудом он заставил себя разжевать одну и выпить кружку горячего напитка из разных трав, подслащенного чем-то вроде таблеток сахарина.

— Когда они пошли, чтоб заринцев перебить, то оставили всего шестерых уркаганов с нами, — объяснил Сашке пожилой мужик из Киселевки, с которым им вместе выпало таскать тяжелую поклажу. — Думали, мы бебекать и мемекать будем, раз у них автоматы… «Ой, не бейте нас, пожалуйста, добрые господа-товарищи». А мы их… того. Голыми руками. Четверых, кто кинулся первыми, они застрелили. Но остальные просто свернули им шеи. Даже пулемет не помог. Они до него просто не добежали. Жаль, поздно. Поздно! Герои… только и могли, что на женщинах отрываться, да и то на связанных…
Он сплюнул.
— Я, кстати, скорняк, — представился Сашке незнакомый мужик. — Это не фамилия. Это значит, меховщик и кожевник. А фамилия у меня красивая, совсем не под стать мне. Соловьев. Петр Максимыч. Это правда, что говорят про твоего отца?
Сашка кивнул.
— Андрей Саныч… вот уж не ожидал. Он всегда таким… крутым казался. И надо же… сукины дети.
— Бессмертных нет, — сумрачно ответил парень. — Вы случайно не видали моего деда, старшего Данилова?
— Помню такого… Так он не с вами? Здесь его нет. Могли и грохнуть по дороге. Вряд ли он сбежал. Все-таки возраст… Мне они дали три раза прикладом по голове, так я вообще ничего не помню, как нас вязали и гнали.
Он показал на свои руки, закатав по очереди рукава. Багровые следы покрывали их до самого плеча.
— «Бычки» тушили. Курева у них с собой много. А хорошо их наш доктор уработал, — он показал в угол, откуда исходил особенно резкий медный запах крови.
Данилов чуть не наступил в красный ручеек, струящийся по полу, который вытекал из-под ветхого брезента.
— Мы свалили их там, чтоб дети не видели, — объяснил Максимыч.
Что-то в его словах показалось Сашке настолько наивным, что он усмехнулся. Дети?.. Они и так насмотрелись и натерпелись по самое не могу. Кто мог пережить то, что им выпало и остаться ребенком?
А ведь он сам им был. Всего три дня назад.
Теперь же он был не просто одним из взрослых в мирное время. В этом ничего страшного бы не было, хоть и прибавилось бы хлопот. Но теперь на него без предупреждения, как гиря, упала ответственность за тех, кто младше или слабее.
Особенно ему, конечно, было жаль сироток. Их было много — одних только полных сирот, о которых теперь некому было заботиться, кроме дальних родичей и соседей, оказалось почти десяток. И это если не брать тех, кто был, как он, сиротой совершеннолетним. А сильнее всего было жаль самых маленьких. Хорошо хоть не было среди них новорожденных и младенцев, потому что захваченный у бандитов паек — грубая пища из сухарей, вяленного мяса и других таких же вещей, им мало бы подошла. А коровы или хотя бы козы у них теперь неизвестно, будут ли.
Мертвых «зеленых» в итоге, оттащив подальше в угол двора, сбросили в открытый канализационный люк. Предварительно с них сняли их хорошо утепленную форму. В Прокопе такой почти ни у кого не было, и это был хороший трофей.
Со своими мертвыми пока ничего не делали. Пустырник сказал: «Мы сами. Когда вернемся». И слава богу, подумал Данилов.
Потянулись часы ожидания. Сашка никогда не считал себя хорошим психологом, но видел, как женщины, оставшиеся в санатории, волновались за мужей, отправившихся добивать врагов. Оно и немудрено.
Он завидовал тем, чья семья сейчас была в сборе. Как же он им завидовал…
Поздно ночью выпала его очередь идти в дозор. Вместе с еще тремя пацанами его возраста они охраняли здание. Свою винтовку он уступил кому-то более умелому, и на время у него было гладкоствольное ружье.
Больше всего людей разместили в самом санатории. Храп и прерывистое дыхание спящих были слышны даже в коридоре.
Другие два таких же отделения охраняли маленький лагерь, раскинувшийся вокруг «Полухинского», снаружи. Все они были набраны из таких же детей, стариков и калек. В соседних домах огни уже не горели. Там уже растопили печки или костры прямо на полу в квартирах, обложив очаг камнями, приготовили скудный ужин из чего было и отправились на боковую.
В комнатах первого этажа, в одну из которых Сашка заглянул, люди спали вповалку. Никто не раздевался. Наоборот, надели на себя все, что можно, как капуста. Буржуйки давали достаточно тепла, но трудно было дышать — мало было кислорода. Все щели были заткнуты и законопачены.
Тем, кому было нужнее всего, отдали палатки и спальные мешки. Самых маленьких родители клали между собой.
Кто-то плакал и причитал во сне тоненько, иногда не ясно было, ребенок это или взрослый.
Им еще повезло, что мороз пошел на убыль, а вскоре за окном зашелестел дождь. Осень показывала зиме, что время той еще не пришло. Под ногами на улице должна была быть настоящая слякоть. Как бы не завязли машины.
Усталость к этому времени сморила всех. Даже тех, кто думал, что больше спать не сможет. Тревожным сном забылись перевязанные раненные и те, кто пережил издевательства в бывшем спортзале.
Запахи временного жилища на время создали в голове Сашки иллюзию, что мирная жизнь никуда не делась. Но он прогнал ее. Это ложь. Черта пройдена, и назад дороги не будет.
Возможно, это последняя передышка. Куда они теперь пойдут? Без техники, без пожитков, без еды?
Ясно, что о горном Алтае придется забыть.
Дед Федор что-то туманно говорил, что в разговоре с заринцами вожди — Пустырник и Каратист — приняли решение возвращаться. То есть объединяться обратно с державой.
Проблема только в том, что самого государства не было. Заринск захвачен врагом. Этими самыми «зелеными». И правит там Артур Бергштейн, который этим «зеленым» то ли друг, то ли слуга. И это он подписал указ обдирать все деревни как липку. И он же направил заринскую милицию в Прокопу и Киселевку. Захара Богданова никто не видел много недель и есть сомнения, что он вообще жив.
Дед Федор объяснил, что бойцы из отряда милиции, которым командовал капитан Демьянов, хотят вместе с ними идти на Заринск, чтобы освободить законного правителя Богданова из подвала, а Бергштейна повесить на осине, потому что именно на ней полагается вешать иуд и предателей.
«Вернутся, тогда больше узнаем», — отмахнулся старикан от дальнейших запросов.
Было около четырех утра, и Данилов уже почувствовал, как у него слипаются глаза (а до смены караула оставался еще час), когда из окна в торце здания он увидел красный огненный росчерк, похожий на комету, после которого в небе остался висеть ярко горящий огонек, который должно было быть видно издалека.
«Фейерверк?»
Только через мгновение он догадался, что видит сигнальную ракету. У них их было довольно много, но почти все из них были уже испорчены.
— Так дело не пойдет, — покачал головой кожевник Соловьев, который откуда-то материализовался прямо у Сашки за спиной. — Надо радиосвязь наладить.
Дед Федор с ним согласился.
— Но главное, что они возвращаются. И с победой.

Встреча была радостной почти для всех. Раненых было довольно много, но убитыми мстители потеряли всего одного человека. Зато группировка «зеленых», которую отправили в восточные поселения, просто перестала существовать.
Несколько часов они гнали их через промзоны, которые тянулись отсюда далеко на запад вдоль железной дороги. Пока не зажали на территории фабрики, где раньше делали кирпичи — там, откуда никакого пути у них не было. Тогда объединенный отряд заринцев и прокопчан-киселевцев сумел хорошо использовать и четырехкратное преимущество в людях и машинах, и помощь местных проводников.
Ответный огонь был вначале довольно сильным, но когда чужаки поняли, что шансов у них нет и их медленно прижимают к развалинам кирпичных цехов и высокой бетонной стене, во время короткого затишья кто-то выбросил серую тряпку на длинной палке.
Сашка слышал, как еще перед отправлением, стоя на лестнице, Пустырник учил молодого Демьянова. «Обещай им хоть луну с неба. Сам слово даешь, сам назад можешь взять. Мы не в рыцарей играем. Главное, людей сберечь и гнид побыстрее перебить».
На что они надеялись, когда сдавались?
Как Лысый и обещал, умирали пришедшие из-за Урала на пару минут быстрее, чем могли бы. Эту милость им оказали за то, что те хотя бы не убили пленных в Автоцентре.
Машины чужаков и другие трофеи победители привезли с собой. Особую радость вызвал захваченный бензовоз, хотя он и был больше, чем наполовину пуст.
Трупы врагов бросили как есть. И в мертвом здании мертвого города они будут пиршеством для любителей падали. Есть в человеческом теле микроорганизмы-паразиты. Некоторые из них вызывают болезни. А другие не вредят, пока человек жив. Они терпеливо ждут, когда тело умрет. И только тогда принимаются за работу. Жизнь после смерти — это и есть пир червей и бактерий. Это их жизнь. Так из одного становится много, а плоть становится прахом и землей, на которой потом вырастет трава.
Через полчаса в большой и светлой комнате, где раньше был кабинет директора этого санатория, за большим столом собрались вожди и командиры обеих союзных сторон. С тяжелыми напряженными лицами они сидели по разные стороны стола, на полированной поверхности которого было выцарапано столько матерных скабрезностей, что они казались языческими письменами.
Комнату освещали несколько керосиновых ламп.
— Ну что, братишки… начнем.
Данилов сидел через три стула от Пустырника — вполне почетное место, впрочем, он знал, что его не заслужил и все это сделано из уважения к человеку, которого больше нет.
— Если не секрет, когда тебя назначили командиром милиции? — задал первый вопрос дядя Женя, адресуя его Демьянову.
— Чуть больше недели.
— А предыдущий был не Юра Масленников?
— Нет. Егоров. Тоже молодой. Но он в пустыне исчез. Говорят, дезертировал. Масленников был до него. Но он умер, от сердца, через день после того, как Богданова сняли.
— А как народ отнесся к тому, что Богданова… сняли, как ты выражаешься?
— Ну… ворчали. Нескольких человек бросили в казематы за это.
— Тут вопросов больше нет. Поворчали и перестали. Даже мне с моим средним умом видно, что ниточка тянется к одному человеку. И тут не надо быть гением, чтоб дотумкать. Знаете, ваш город в опасности. Офигенной опасности.
— Дядя Женя, погоди. Дай ему пару ласковых сказать. А ваши где были, когда наших… резали и трахали? — глядя Демьянову прямо в глаза, вдруг произнес Артем Краснов, вставая с места. На лице у него заходили желваки.
«Вот его-то они вообще сюда зря посадили. Как бы не было беды», — подумал Сашка.
И то, что он внешне выглядит как замерзшая глыба льда, еще ни о чем не говорит. То, что все в комнате были при оружии, только добавляло риска. Хорошо, хоть автоматы оставили за дверью. Зато пистолеты и ножи были у каждого и в пределах досягаемости.
— Мы не знали, что так будет. У нас эти ребята, «сахалинцы», вели себя мирно. Даже помогали нам порядок наводить. Нам сказали, что вас мирно переселят и заберут только излишки.
— Сказочный долбон. Простите мой французский, — опять пробормотал Лысый.
Пустырник бросил на него свирепый взгляд.
— Нам сказали, что СЧП пришло сюда навсегда. Что наладят торговлю, паровоз пустят … — продолжал капитан Демьянов.
— Паравоз-шмаравоз, — передразнил Волков. — А если скажут отрезать себе члены, вы отрежете?
— Поплачут и отрежут, — ответил вместо заринцев Лысый. Про него говорили, что после этой ночи его коллекция ушей пополнилась новыми экспонатами.
Как ни молод и неопытен был командир «милиции», а такое обращение он был терпеть не намерен.
— Да если бы вы спокойно отдали излишки, нас бы сюда вообще не послали!
— А ху-ху ни хо-хо? В смысле а морда у вас не треснет? — глаза Волкова налились кровью. — А то, что они нашим пальцы резали и покойников минировали, это нормально? Дело житейское?
Перепалка грозила перерасти в конфликт. Еще немного, и дошло бы до драки. А там и стрельба. Сашка напрягся, чувствуя, как наэлектризован воздух в комнате.
— Тихо! Тихо вы все, я сказал! — Пустырник не стукнул кулаком по столу, но звук его голоса прозвучал, как удар. — Хватит собачиться.
— Мне жаль, что так вышло. Мне стыдно, — наконец выговорил капитан. — Но мы должны вместе действовать, ведь так? Враг моего врага мой друг.
— Не всегда. Если волк сожрет моего врага, он станет мне другом? — Пустырник криво усмехнулся.
— Я бы любому серому за Бергштейна кусок телячьей вырезки бы кинул, — услышал Сашка шепот Лысого.
— Мы не звери, — продолжал гнуть свое Демьянов.
— Докажите. Мертвых не вернуть, но помогите нам вернуть то, что мы потеряли… Я о материальных вещах. Крыша над головой, еда, топливо, посевной материал. Живность. Патроны. Насколько я знаю, у вас в Заринске закрома и склады ломятся от добра. Но хочешь, я тебе скажу, в чем проблема? В том, что прямо сейчас твой город обдирают, как лоха, и пускают по кругу, как дешевую шлюху. И вам наша помощь сейчас нужнее, чем нам ваша.
— Что вы имеете в виду?
— Такие вещи просто так не делаются. Ты себя можешь утешать мыслью, что конкретно эта рота «зеленых» съехала с катушек, потому что хотела сбежать в пустыню, а остальные белые и пушистые. Но я вижу, что от всего этого воняет так, будто большой слон издох. Где сейчас расквартирована ваша хваленая «милиция»?
Пару секунд Демьянов колебался, думая, может ли он выдавать эти сведения, но потом сдался:
— В городе осталось всего человек двести. Остальных отправили на усиление гарнизонов в поселки Алтая и на север, к Новосибу. И к вам, конечно.
— Их всех сопровождают ваши новые… союзники?
— Нет, только тех, кто недалеко пошел. А в городе СЧПшников человек пятьсот-семьсот.
— Как думаете, живы ли ваши товарищи? Почему вы, блин, такие слепые и не видите, чьи уши за всем этим торчат?
Демьянов молчал. Лицо его помрачнело. Легко было понять, что он чувствует. Приуныли и остальные заринцы. И опять прокопчане и киселевцы словно поменялись местами, теперь уже с ними. Если они все в сборе и на родной земле, то у этих дома был враг, коварный и хитрый, об опасности которого большинство живших там даже не догадывались.
— Нельзя терять даже минуты, — произнес Пустырник. — Очень скоро они догадаются, что здесь случилось. Зря вы, конечно, радиста ихнего пристрелили… ну ничё, в горячке и не такое бывает. Но тот тип, которого мы скрутили… говорит, что он старшина и его тоже иногда за радиостанцию ответственным делали. Он говорит, что раз в день, в двенадцать ноль-ноль они должны выходить на связь.
Захваченная в бою на первом этаже рация «Ангара» стояла тут же на столе. Ее уже проверили — работала нормально. К счастью, ее не успели повредить.
— Поиграем в радиоигру. Повесим им на уши липу, что сибиряки друг друга поубивали, а трупы в карьер сброшены. Они так обрадуются, что нескоро нестыковки заметят. А когда заметят, мы будем уже к городу подъезжать.

И было решено двигаться походным порядком на Заринск, как можно быстрее. То есть как рассветет. Дальше спор шел уже только о деталях.
Неопытный Демьянов, который рвался теперь быстрее вернуться домой, предложил срезать напрямую. Какие-то там были давно заросшие травой грунтовые дороги. Но Пустырник, хоть и не так много путешествовал в этих краях, между Кузбассом и Алтаем, сразу сказал, что половина машин застрянет, а у второй подвеска разлетится вдребезги. Дороги эти, мол, давно уже в целину превратились, которую никакому Шолохову не поднять.
Заринцам пришлось согласиться.
Расстояние от Новокузни до Заринска по прямой было сто пятьдесят километров. Но вертолетов у них, увы, не водилось, чтоб горы, леса и овраги пересекать. По довоенным шоссейным дорогам — получалось уже километров триста. А если объезжать заторы, размытые и занесенные землей участки — то и все четыреста-пятьсот будет.
Даже если гнать день и ночь, рискуя вылететь в кювет или перевернуться, понадобится целый день. Машины не те и дороги не те, чтоб гонять, как раньше.
Еще несколько грузовиков — обычных, без пулеметов — подогнали новокузнечане. К ним давно не было топлива, а так они были вполне на ходу. За них пообещали потом расплатиться патронами.
В грузовики и джипы, которых у них теперь было восемнадцать штук, могло войти самое большое пятьсот человек. Но это почти совпадало с числом тех, кто был в состоянии драться и представлял собой боевую единицу, а не ходячий труп.
Но, самое главное — это означало, что опять придется расставаться с женщинами, детьми, стариками. И оставлять тех, кто не может воевать, пусть временно, но одних.
— Отвезем их обратно. В Прокопу. Всех, даже твоих, Каратист. В тесноте да не в обиде. Тем более это временно. Никто уже ни в какие горы не идет… Но и на старом месте мы погибнем этой же зимой. Без скота, без кормов, без запасов. Без ничего!
— Так что нам делать? — впервые подал голос по-восточному сдержанный Каратист.
— Воевать, — ответил Пустырник. — Своей кровью купить свободу и для нас, и для «братцев» из Заринска. Но после победы оружия не сдавать. Тогда будем горожанами, будем с крышей над головой и с пищей. И с честью.
Он говорил это, не стесняясь самих заринцев. Видимо, это и были его условия для сделки. И им не оставалось ничего, кроме как принять их.

Так бесславно и глупо закончилась авантюра с «переселением». И сгниют непонятно для кого заготовленные на новом месте корма.
Сашка вспомнил, что дядя Женя и раньше особо не горел желанием переселяться на юг. Просто уступил давлению большинства.
«А ведь кто-то говорил: давайте Прокопу сожжем, чтоб Бергштейну одни головешки достались».
Но одно слабое утешение все-таки было. Если бы они остались на месте — точно также их поимели бы «сахалинцы». А может и хуже — компактную деревушку легко было оцепить так, что и мышь бы не выскочила, и накрыть посреди ночи. Легче, чем растянувшуюся колонну на марше. Тогда некому было бы мстить и все погибли бы разом. Могли бы и сжечь в собственных домах.
А значит, отец и дед своим решением их спасли. Хоть и совсем не так, как сами хотели.
Все, что оставалось, так это выторговать себе лучшую долю у своей метрополии. Но пока это все напоминало дележ шкуры неубитого медведя. А если они ошибаются? Если в Заринске тишь и гладь? Кто их тогда поддержит против правителя, пусть и не очень законного, и его дорогих друзей?
Пятьсот человек… если не будет поддержки местных — это, конечно, маловато для штурма большого укрепленного города. Но смелость, как известно, крепости берет. И ярости у них было столько, что каждый готов был драться с четырьмя. Плюс на их стороне будет эффект неожиданности.
Оружия теперь много, почти каждому достанется хоть плохонькая, но винтовка. Хотя патронов было маловато, особенно для пулеметов, которых тоже недоставало.
В истории, как Сашка знал из книги деда, выигрывались битвы и войны и при более безнадежных раскладах.
Самое главное Данилов знал — его точно возьмут с собой. И он сможет поквитаться за все. Парень по-прежнему надеялся, что дед с Женькой живы. Деда могли угнать с собой, чтоб представить Уполномоченному как умного книжника. А сестру… по поводу ее Сашка не был спокоен, помня об обычаях ордынцев и их «порядке». Утешал себя он только тем, что она всегда была проще Киры и имела не такую тонкую душу. Даже после такого ужаса она могла бы остаться морально изломанной, но живой.
А Кира… она превратилась в еще одно «слепое пятно» в его памяти, которое его сознание не считывало, не видело, милосердно пропускало.
— Я бы мог сказать, что это помощь вам как друзьям, — подытожил Пустырник. — Но это не помощь. Это плата. И вы вашу часть внесете. А друзьями мы когда-нибудь станем. Но не раньше, чем десять раз вырастет трава на могилах тех, кто погиб.

Глава 4. Гог и Магог

В этот день Окурок, оставив своих бойцов на Молокозаводе собирать вещи перед отправкой, сам явился в Замок в последний раз. С собой он взял только четверых.
«Цитадель государственной власти», как называл его Бергштейн, этот большущий каменный дом был превращен гостями из-за Урала в свою штаб-квартиру.
Обстановка тут была походная. В бывших кабинетах хранились изъятые ценные вещи — и штабелями, и россыпью, и в коробках, лежали цинки с боеприпасами и много еще чего, даже жратва.
По коридорам ходили бойцы в полной экипировке — бородатые и безбородые, бритые налысо и стриженные под горшок, с татуировками и без. Были тут и пацаны с других отделений «Черепа», и «церберы». Местных рекрутов не было. Сюда их было сказано не пускать.
Прямо в комнатах и проходах лежали матрасы, скатанные одеяла и спальные мешки.
В воздухе висел густой мат-перемат. С третьего этажа на первый потные мужики в камуфляжных штанах таскали тяжелые деревянные ящики.
Мустафа-хаджи строго наказал скрывать все приготовления к отправке. Но суета и беготня, видимо, их все-таки выдала. Каким-то образом людям Заринска стало известно об их скором отъезде. Трудно было прочитать их эмоции. Кто-то тихо радовался, кто-то тихо злился, но никто к ним больше теплоты не испытывал. А ведь главный пресс новой дани лег на плечи деревенских! Городских больше злило, что пришлые «суют нос в их дела». Суки неблагодарные.
Но больше всего волновался Бергштейн — зимовать ему одному вместе со своими подданными не хотелось. Впрочем, он хотел увязаться за ними за Урал. Но Генерал еще не говорил — брать его или нет, тянул время.

Сама Мустафа-хаджи встретил его в кабинете на втором этаже. В бывшем личном кабинете Богданова.
Здесь все было просто и скромненько — стол, стул, лампа, сейф в углу, пара шкафов. Раньше при Мазаеве, говорят, тут была дикая роскошь — мебель из ценного дерева и кожи крокодила, золото кругом, даже чучела животных. Но Богданов-старший распорядился все это убрать, когда Мазаева свергли.
Бергштейн, упрятав младшего Богданова в подвал, попытался было обставить себе комнату с такой же царственной роскошью, но после приезда «сахалинцев» его оттуда вытурили. Теперь часть этих раритетов уже упаковали для вывоза, часть просто разломали, изорвали и изгадили. Такие дела.
— У меня для тебя два задания, Дмитрий-джан, — поднял на Окурка глаза Мустафа Ильясович. — С какого тебе начать, с грязного или с чистого?
На нем была темно-зеленая отглаженная рубашка, он был чисто выбрит и курил глиняную трубку, набивая ее смесью табака с чем-то еще.
— С грязного, — произнес Окурок.
— Хорошо, — Мустафа-хаджи понизил голос. — Ты знаешь, что там внизу мы заперли энное число народу. А некоторых закрыли еще до нас. В самой дальней камере сидит и прежний правитель. Захар Богданов. Так вот! Бери своих людей, иди вниз и разберись с ними. В любом порядке. Чтоб не было паники, тут есть одна комната, оттуда звуки вообще не слышны. Заводишь по одному, по два… как тебе удобно… и вуоля! Только контрольный в голову каждому не забудь. Они много знают. Могут рассказать.
Окурок нахмурился и помрачнел. Хоровод мыслей пронесся у него в голове.

Дома в Калачевке у Уполномоченного в недостроенном здании конторы нефтеперерабатывающего завода был огромный пыточный подвал, о котором ходили легенды. Подвал был разделен на пять секций. Первая предназначалась для обычных бедолаг, которые нарушили Железный Закон орды в чем-то малом. Например, ходили по улицам пьяными. Или какую-нибудь мелочь украли у соседей. Или набили кому-то рыло. Из этого первого круга ада выход был — через труд. Рытье канав, рубка леса, ремонт дорог. Хотя на практике труд был таков, что многие просто не выдерживали и возвращались назад калеками. Или не возвращались вовсе.
Вторая секция была отведена для пленных, должников и заложников. Отсюда тоже гоняли на работу. Но выйти можно было только через выкуп, который должны были внести за человека его ближние. Если за семь дней никто не вносил требуемое, сидельцу начинали отрезать пальцы. Если и за месяц никто не подсуетился — отрезали голову и насаживали ее на заостренный прут или пику от железного забора. То есть за тридцать дней население этих камер полностью обновлялось. Дольше могли жить только очень ценные заложники.
Третье отделение бетонного каземата предназначалось для женщин. Обычно сюда попадали дочки или любовницы тех окрестных вождей, мэров, паханов и бугров, кто не сразу просек фишку и пытался бурагозить. Обычных местных жительниц Уполномоченный трогать не велел. Впрочем, если кто-то из «сахалинцев» положил бы глаз на какую-нибудь телочку из простых селянок и увел бы ее, убив предварительно ее мужа или брата, оставшимся родным было бы очень трудно доказать, что телочка эта имеет хоть какое-то отношение к ним. И что она пришла не добровольно.
В каземате девочек редко оставляли надолго. Там они теряли товарный вид. Если за пару недель уцелевшие родственники не отдавали выкуп (десять мешков крупы, цинк патронов, пятьдесят выделанных собачьих шкур или что-то иное), то Уполномоченный отдавал пленницу одному из командиров. Если платить было нечем или уже некому, то отдавал без вариантов. А уже те, наигравшись, передавали женщин своим всегда голодным бойцам.
Четвертая секция была для пыток и казней. Тут рвали клещами ноздри, выжигали глаза, резали кожу, пороли кнутом, тянули на самодельной дыбе и просто избивали и насиловали. Показательные казни типа расстрела, повешения или сожжения в покрышках производились не здесь, а публично, наверху.
Пятая зона, самая маленькая и комфортная, была для важных персон. Сюда Уполномоченный запирал самих вождей, мэров и авторитетов, которые чем-то вызвали его гнев… но которые в будущем еще могли быть полезны. Сюда же он закрывал проштрафившихся членов своего окружения… если не собирался их казнить, а хотел только поучить.
Говорили, что подобный подвал был и у его отца, коменданта Геленджика.
В результате порядок в этом южном городе у моря держался до 2025 года, то есть еще шесть лет после войны, когда на основной территории России уже ничего не было. Конечно, мирной жизни не было и в этом анклаве, и девяносто процентов жителей вымерли. Но какое-то подобие порядка теплилось в центре города у здания новоявленной Комендатуры, которая держала под прицелом пулеметов окрестные улицы и площади, и что-то вроде закона существовало даже в самые лютые месяцы зимы.
Потом, правда, это все равно рухнуло.
Здесь в Заринске тоже были свои казематы, но тут все было значительно проще — длинный коридор и штук десять каморок. Хотя своя история была и у этого места.
Старики говорили, что здешние коридоры, выкрашенные старой темно-синей краской, помнят еще зловещего убийцу Цепового по кличке, совпадавшей с названием их отряда — Череп. Вот только он не сидел в этом каземате. Он им заведовал. И был правой рукой олигарха Мазаева, правившего здесь на Алтае железной рукой.
Но потом слуга Мазаева умер плохой смертью, а после смерти лишился головы. Вскоре пришел черед и самого хозяина, которого вроде бы убили собственные лакеи и охранники, а труп завернули в ковер и сожгли.
Но подземелья замка заринского правителя продолжили выполнять свою роль и после его ухода в мир теней.

Целую минуту Дмитрий стоял и жевал спичку, опустив глаза в пол. Потом тихо произнес:
— Мустафа Ильясович. Я вас по жизни уважаю… Но я солдат. Да, понимаю, что надо их… Но я не этот, как его… экзекутор.
Теперь уже старый узбек с минуту смотрел на него своим добрым отеческим взглядом, попыхивая трубкой.
— Эх ты… Узнаю себя молодого. Тогда в Пальмире… мне было легко быть жестоким на поле боя. Я был воплощением карающей десницы пророка. Но к безоружным и раздавленным, в плену… это было мне трудно. Но приходилось, когда на то была воля Всевышнего и ад-Дауля. Каждый, кого я проводил по мосту в преисподнюю… глаза их долго являлись мне во сне. Знаешь, наша жизнь — короткий миг. И смерть от ножа делает ее лишь ненамного короче. А значит, нечего жалеть. Ну хорошо. Я найду другого на эту роль.
Димон выдохнул с облегчением. Брать на душу такой грех не хотелось. Вдруг мама права, и есть рай, и святой Петр сидит у его ворот. Хотя он понимал, что тот же Чингиз согласится, да еще удовольствие получит, перерезая глотки или вышибая мозги.
— Спасибо, что поняли. Говорите ваше второе задание. Все сделаю в лучшем виде.
Старику понадобилось всего десять слов, чтоб изложить второе ответственное задание. Окурок кивнул, и в этот момент в кабинет заявилась целая делегация, грохоча и пачкая ковер «берцами».
С болезненным укором Мустафа посмотрел на стоящих в дверях людей. В его глазах читалось: «Я знал, что это мир несовершенный, но не настолько же!»
Трое мужиков, одетых в военную форму, будто специально встали по росту, лесенкой. Первым стоял похожий на медведя Копатыч из «Цербера». Толстый, с руками, как окорока, расписанными вязью татуировок. Совсем недавно он был простым боевиком, потом сержантом и вот теперь выслужился в командиры. Новый командир решал организационные вопросы в основном с помощью кулаков, но худо-бедно добился от этой разношерстной толпы подчинения. Правда, он был недоволен, что в отряде большая «текучка» и что у него постоянно забирают людей, как у самого «зеленого» из «зеленых». Вот сейчас почти половина из тех, кого даже обучить не успели, не вернулась из восточного похода.
Вторым был бородатый Чингиз в своей неизменной лохматой шапке — тоже здоровый, но чуть пониже. Он командовал Сводным разведывательно-диверсионным взводом. Спецурой, проще говоря. Он совсем недавно прибыл с востока и теперь всем рассказывал небылицы про полулюдей и медведей-мутантов.
Третьим стоял Гена Белояров, новый временный командир заринской милиции. Тоже здоровая орясина, но худой, жилистый. Единственный из местных, кому можно было доверять, потому что он был замаран настолько, что без Орды был обречен на скорую смерть. Но они ценили его ум, хватку и видели в нем родственную душу. Ухватками он чем-то напоминал погибшего Рыжего, но был не в пример хитрее. Это он придумал, как избавиться от последнего «главного мента» города, чтоб комар носа не подточил. Труп тогда сбросили в пересохший колодец.
Его Орда с собой возьмет. Такой кадр и в Калачевке пригодится.
Единственный, кто был одет не в камуфляж, а в пиджак и у кого на ногах были обычные туфли — стоял последним. По оттопыренным ушам Окурок сразу узнал теперь уже бывшего временного правителя Заринска. Артур Бергштейн был почти на голову ниже окружавших его командиров и явно чувствовал мандраж.
И все же Бергштейн был в ярости. Настолько, что даже лицо и уши у него покраснели.
— Вы же обещали, что резни не будет!
— Да это разве резня! Ты еще резни не видел, — нависая над ним, загоготал Чингиз. — Резня… это когда кровь течет как река. А тут даже ручейка не было.
Все откровенно смеялись над Артурчиком. Он не был посвящен в их планы.
Хотя Чингиз и сам недавно стал поводом для шуток, когда вернулся с жалкими трофеями и огромными потерями.
Тогда из «сахалинцев» над ним не прикалывался только ленивый. Еще бы. Ему поручили разобраться с ротой борзого и умного Демьянова, который начал что-то подозревать и раскапывать. Но и с этим сопляком и его плохо вооруженными бойцами он не смог разобраться сам. Оставил эту задачу другим, а сам свалил на нескольких машинах, якобы сопровождая трофеи. Наверняка потому что забоялся, хотя сам он мямлил что-то про инфекцию, которой они, мол, заразились.
Хорошо еще, что оставленные им бойцы не сплоховали. Пришла радиограмма, что таки перебили они этих деревенских дурачков с Прокопы и Киселевки (ну и названия!) и заодно Демьянова с его ротой.
Паскудно, конечно, бить исподтишка тех, кто тебя другом считает. Сам Окурок не хотел бы такие задачки выполнять.
«Ну кто так воюет? — ржали тогда над Чингизом все. — Всех своих расставил как на параде. Где пулеметчики, где снайперы? Колхозники чуть не отделали… Привык, что все сразу штаны снимали и жопу подставляли».
«А на хер вам дорогу не показать? — отбрехивался он. — Кто ж знал, что эти психи сами в атаку рыпнутся? Да мы Ёбург, где десять тыщ жило, взяли, потеряв из отряда меньше. Потому что там люди, а тут дикари. Наполовину животные».
«Сам виноват, — отрезал во время сеанса связи Генерал. — Какой командир оставляет свой отряд перед решающим делом? Все остальное — гнилые отмазки. Скажи спасибо, что не наказываю. Еще раз такую лажу допустишь — сделаю тебя начальником говночистов».
Бородатый командир отряда смиренно внимал его голосу, потупив взор.
О чем они будут говорить сейчас с Мустафой — Окурок не слышал. У него было дело, а подслушивать разбор чужих полетов он не собирался.
Старик приказал ему разобрать и погрузить на фуры АПЛ. Автоматизированные поточные линии.
«Эти вещи одни на весь мир. Они ценнее, чем все остальное здесь и почти так же ценны, как вся Калачевка. Они будут служить сто лет Уполномоченному и его наследникам. А может, и двести. Обязательно забери запас сменных частей к ним. Они в отдельных коробках. Здесь их еще больше, чем в Ёбурге».
Окурок уже успел побывать в мастерских, когда ему были нужны детали для мелкого ремонта.
Мастерские — ничего особенного, в Калачевке не хуже. Старые кирпичные корпуса или кое-как сколоченные сараи. А вот АПЛ — это было нечто.
Он уже видел подобные штуки на Урале, но эти были куда круче. Потертые от долгого использования, машины не блестели хромом. Были на их корпусах и царапины, и сколы, следы от мелкого ремонта. Их было девять штук. Они производили все от гвоздей до витаминок. Говорят, местные забрали из убежища в Ямантау самые лучшие вещи.
Ну, если так, то было справедливо у них отнять. Попользовались пятьдесят лет и хватит. Строили ведь не для них.
Промышленная зона Заринска была в самом дальнем восточном конце города, в районе Интернациональной улицы. Вот туда ему и надо было ехать, захватив с собой своих хлопцев и тачки.

Покидая Замок и направляясь к своим, Окурок в очередной раз подумал о том, что пришло ему в голову в первый же день, когда он это здание увидел. Что место его расположения — неудачное. Здание стояло у черта на куличках, за несколько километров от города, одно. Еще дальше, чем электростанция. И если случится столкнуться здесь с врагами, люди в нем будут практически в западне.
Сам Замок, конечно, выглядел внушительно, и его стены были защитой даже от пулеметного огня. Всякие огнеметы типа «Шмеля» теперь не найдешь, а если найдешь — то, скорее всего, сам взорвешься.
Но как его удержать, если внезапно нагрянут со стороны соснового леса, который спускался со склона? Да и место там было такое, что хоть и горами не назовешь, но и до равнины далеко. Овражки, горочки и косогорчики.
Каменный дом окружал огромный участок земли, где до войны, говорят, были ухоженные лужайки — газоны, которые даже машинкой стригли. Теперь почти все это заросло бурьяном и лопухами, а заодно уже подросшими деревьями. Новый забор огораживал территорию вчетверо меньшую.
Раньше тут было много построек. Были и казармы заринской милиции. На их месте до сих пор можно было разглядеть темные следы-пепелища. Лет десять назад, еще при Богданове-старшем, как рассказали Димону местные, во время сухого и жаркого лета то ли молния ударила в один из домов, то ли подсобные рабочие неудачно траву подожгли… и сгорело все к такой-то матери!
«То ли огоньку подкинули жители, — подумал он. — Хоть и говорят они, что прежнего правителя все любили, но правил он круто…»
Осталось несколько хозяйственных построек, большой гараж… и Замок, гордый и неприступный, которому огонь ничего не сделал, хотя горящая трава обступала его со всех сторон.
Новых бараков заринцы тут не построили. Милиция после этого стояла в черте города, в здании довоенного городского суда. Поэтому и пришлось всем бойцам СЧП поселиться там же, а кому не хватило места — разместиться в простом жилье, выкинув на улицу или уплотнив некоторых из местных. Тогда Окурок нашел своим пацанам хорошее место на бывшем Молочном заводе на улице Зеленой, в южной части города, и сам не брезговал жить с ними. А остальные ордынские командиры остановились в кирпичных коттеджах ближе к центру.
И вот теперь он вдруг задумался, что Замок не сможет себя защитить против нормального штурма. В этом месте при всей видимой прочности его стен, было ощущение уязвимости.
Дурное предчувствие начало одолевать им сразу после возвращения из похода за данью. Город был на взводе. Народ уже не просто не радовался, а ворчал, хоть и не громко. Но основных проблем он ждал извне. И новости наполняли его тревогой. Какого хрена Чингиз потерял столько народу? Какого хрена нет новых радиограмм?
У него были смешанные чувства после того, что ему рассказал Мустафа. Вроде никто не гнался за ними, и добычи было столько, что не унести — но почему-то это было так похоже на бегство?

— Где мясники, мать их за ногу? — услышал Димон чей-то крик во дворе. — Я вас, са-а-абаки, научу! Раздачу начинайте, сукины твари!
Атаман узнал одного из людей Шонхора, который сам с ними не поехал — тоже калмыка. Точно, Бурульдинов. Пока он находился в Замке, рядом с бывшим огромным бассейном развернулся пункт раздачи под открытым небом. Земля рядом с телегами было красной. Лошади, запряженные в телеги, втягивали носом воздух и фыркали. Они чувствовали запах крови сородичей.
Три дня назад, чтоб как-то задобрить жителей, Мустафа объявил о раздаче излишков мяса. Но и это особой радости не вызвало.
Дело в том, что до этого они надеялись угнать ценных племенных жеребцов… да и молодых кобыл к себе за Урал. Даже большие трейлеры подготовили. Но вскоре стало ясно, что перевезти коней и кобылиц через радиоактивный Пояс в герметичных машинах — задача невозможная. Лошади — не люди. Им воздуха много надо. И они не будут тихо сидеть и молиться, пока машина едет по отравленной зоне. Начнет не хватать воздуха — станут брыкаться, биться об стены, а то и вовсе расковыряют зубами дырку в обшивке и надышатся смертельных паров. И копыта отбросят.
Сделать систему очистки воздуха или запас его в баллонах, достаточный для лошадей — задача нереальная даже для ордынских «самоделкиных». Поэтому и пришлось лошадей почти всех забить — мясники трудились, сменяя друг друга, в четыре смены. Для скорости сначала стреляли в ухо, а потом разделывали туши дисковой пилой и обычными топорами.
Только несколько кобыл и одного жеребца отправили с первым конвоем.
«Интересно, доехали ли они?»
На вопрос Окурка, зачем уничтожать поголовье, Мустафа ответил: «Чтоб им жизнь медом не казалась».
Из общественной конюшни сразу перегнали на скотобойню, а из нескольких частных подворий — под предлогом того, что животные подхватили заразную болезнь.
(«Ящер у них! Ящер! — орали ходившие по домам „санитары“ с автоматами. — Пидемия! Пидемия!»).
«Не эпидемия, а эпизоотия, — усмехался на это Мустафа. — И если вы сами заболеете, это тоже будет эпизоотия».
Даже из деревень часть лошадей забрали, хотя там могли и спрятать несколько.
Как понял из слов раздатчиков Окурок, они привезли на поляну и цистерну спирта, но с его разливом было решено повременить, а может, и вообще отказаться. Почему-то местные были не рады. Никто не принес тару.
Чуть поодаль чумазые бойцы в клеенчатых передниках раздавали людям пахнущую кровью конину — большими кусками.
Окурок помнил, как по другую сторону Урала деревенские плакали от счастья, видя любую еду. И когда у их вождей отнимали лошадей, чтоб десять угнать с Ордой, а одну забить и раздать, эти маленькие люди радовались даже задней ноге от убитой старой клячи. Потому что жили одним днем и радовались, что живы, да еще и с мясом на неделю.
А здесь в Заринске принимали подачки, но с каменными лицами. И тут же уходили.
Видимо, понимали, что без лошадей будет гораздо труднее весной полевые работы проводить.
С дерьмовыми предчувствиями Окурок вернулся к своим на Молочный завод. Хотя называли это кирпичное здание с большими ржавыми баками во дворе так только по привычке. Молоком тут уже полвека и не пахло, а только плесенью и мышиным пометом.
В большой заводской столовой расположились человек тридцать. С ними были и новенькие, которые присоединились к отряду в деревнях Урала. Он всегда поражался разнообразию их кличек: Лоцман, Шибзик, Волдырь, Крокодил, Печенюга. Тут же рядом стоял на огне котелок. Несколько человек чистили и потрошили рыбу.
Когда он ввалился в общий зал, где отдыхали свободные от вахты и работы бойцы, Комар, который, похоже, был слегка под хмельком, как раз рассказывал очередную из своих баек.
Прошлые были про Плакальщицу из развалин — девку в белой простыне с длинными волосами, которая выпивала души людей, как сырое яичко, оставляя лишь пустую оболочку-скорлупу. И про Черного деда, который приходил в конце декабря в самые лютые морозы, сажал плохих детей в мешок и уносил к себе на ужин в свой далекий северный терем. Окурок слышал от мамы другой вариант истории. Что родители отдавали ему детей сами, потому что нечем было кормить.
Но самая страшная была история про Бабу с бородой. Вот ее он как раз и рассказывал, усмехаясь в усы.
— Тьфу ты, блин нах, — плевался один из старослужащих. — Рожу бы тебе набить, сказочник.
— Ты бы лучше про нечисть рассказал, — произнес стоящий в дверях атаман. — А то это слишком страшно и противно. Баба… с бородой. Но с членом. Правильно они все сгорели, тьфу на них.
Приветствуя его, многие встали со своих мест. Комар помахал ему тощей пятерней.
— Значит так, пацаны, — начал Окурок. — Мне нужно двадцать пять человек. Дело не терпит, блин, отлагательств.

Когда они закончили погрузку чудо-машин и коробок с запчастями на фуры, был уже поздний вечер. Тут же с курьером-кавказцем Мустафа прислал новое распоряжение — срочно собирать вещи и готовиться к отбытию. До утра надо было покинуть город.
Выставив часовых, Окурок собрал в отдельной комнате, где раньше был кабинет директора, своих особо приближенных.
— И что мы будем делать дальше? — задал вопрос, который был у всех на устах, Комар, ставший при нем чем-то вроде «зама». — Свалим отсюда обратно в Калачевку?
— Есть у меня гипотенуза на этот счет, — ответил Окурок, он же атаман Саратовский (так он просил себя называть). — Думаю, пойдем на юг, к морю. И вообще, ты забыл первое правило Орды? Ну-ка повтори.
Комар почесал в затылке.
— Старший всегда прав, — произнес молодой голос. Все обернулись.
— Правильно, Мелкий, — похвалил пацана атаман. — Старший прав всегда, даже если он ошибается.
Он вспомнил, что говорил по этому поводу Мустафа. Что в древние времена, когда голые люди бродили по дикой земле, важно было всегда оставаться со своим племенем. Даже если оно шло не туда. Да хоть в жерло вулкана. Но одиночка погибал еще раньше. Сейчас были такие же времена.
Для них уже жарили собаку, практически щенка. Маленькая полутушка переворачивалась на вертеле над огнем. Корочка уже начинала зарумяниваться.
— Уроды из «Цербера» у местных забрали, — рассказал Мишка. — Нам, мол, для талисмана, на цепь посадим. Наигрались и искалечили. На моих глазах помер. Жалко… Лопоухий такой, белолапый. Дал одному юнге в ухо и тушку забрал. Пойду, мол, похороню.
— Правильно сделал, что не закопал, — похвалил парня Окурок. — Хорошее мясо не должно пропадать. Только с собакена жир надо срезать. Он горчит, зараза. Потому что питаются всякой дрянью.
— Да какой у нее жир. Вон какая худая.
— Один хрен срезай. Не хочу жирного. Сейчас вроде пост начался.
Окурок знал, что раньше собак не ели. Во всяком случае, в тех местах, которые мама звала Россией. Маму всегда передергивало, когда он при ней готовил собачатину, поэтому он стал для этого уходить в сарай.
Теперь живности стало мало, выбор небольшой. Конечно, все предпочитали зайцев, но иногда проще было подстрелить или поймать капканом Шарика. Ели собак почти во всех деревнях, где они проезжали. И искренне удивились бы, если бы им сказали, что в этом есть что-то плохое. Специально их разводили на мясо редко, но когда животное становилось старым и больным — почти всегда забивали и съедали, не дожидаясь смерти от болезней. Ели и кошек, но мало в каких деревнях они остались.
Тем, кто верил в Аллаха, есть собак было нельзя, как и хрюшек. Мустафа Ильясович называл нарушителей запрета погаными свиньями и язычниками. Он ругался матом и грозился карами со стороны Всевышнего. Но тайком, закрывшись в палатке, и его нукеры из «Казбека» собачатину ели — также как позволяли себе иногда хряпнуть стакан-другой.
Но в отличие от Иваныча, царствие ему небесное, Окурок был не из его паствы, а бог Христ вроде бы кушать песиков не запрещал.
А на «столе» из досок, поставленных на чурбачки, накрытом сверху праздничной скатертью, потертой, но заштопанной — как украшение лежал темно-зеленый арбуз. Большой. Килограмма на три. Даже у них на Волге они не вырастали теперь, а уж в этих суровых краях такое могли получить только в теплице.
— Сюрприза для нас! — похвастался Мишка-Малец. — Принесли из оранжыреи. Народу много, конечно, но если всем по дольке… — и уже потянулся за ножом.
— Не трогай, — лицо Окурка вдруг стало каменным.
Страшная догадка ударила ему в мозг, как здоровый кулачище.
— С каких это «не трогай», командир? — переспросил Комар. — Я таких никогда не ел.
— И не поешь. Не трогайте этот фрукт. Вдруг отрава? Шприцом его накачать несложно.
Все остолбенели. Видимо, уже расслабились и отвыкли ждать опасности отовсюду. Отвыкли от войны.
— Пацаны, шухер. Всем — встать! — произнес атаман Саратовский громко. — Жопой чую, что-то будет. Жратва отменяется. Десять минут на сборы. Оружие держите при себе!
— Ну раз жопой, то верим, атаман, — усмехнулся старший Никифоров, но, поймав его рассерженный взгляд, заткнулся. Ничего плохого этот мужик не имел виду, кроме того, что чутье и интуиция у Окурка всегда были редкими.
Полусырого щенка сняли с вертела и завернули в пленку. Кто-то впопыхах опрокинул ногой котел, и вода вылилась на пол рекой. Кто-то быстро набивал карманы разгрузки сухарями и клал сушеную рыбу в рюкзак. Кто-то успел схватить и проглотить свою порцию, оставив на столе только кости.
Через открытое окно до них долетел звук, похожий то ли на щелчок кнута, то ли на выстрел.
— Ну че расселись? До второго пришествия будете сидеть?
И вскоре, подгоняемые криками атамана, побежали к своим отделениям сержанты и старшины.
Через четверть часа весь отряд «Череп» был готов к отправке. Флагманский грузовик с черепом на кабине прогревал мотор. Ревели движки и остальных машин. Несколько трехколесных мотоциклов с пулеметами выехали из ворот первыми. Их конфисковали у местной милиции — и бросят на подъезде к радиоактивному Поясу.
Почему-то Окурок совсем не удивился, когда телефонная линия, которую наскоро протянули на завод, оказалась обрезана. Вопрос был только в том, была ли хоть какая-то связь в остальном городе.
В кабине грузовика-флагмана еще покойный Нигматуллин установил хорошую рацию. Оказавшись там, атаман первым делом попытался связаться с Замком на установленной частоте. Но тщетно он проговаривал свои позывные и свой запрос. Ни Замок, ни отряд «Цербер», ни штаб Милиции не ответили.
Его предчувствуя оказались верными.
Через десять минут на другом конце улицы началась стрельба, но почти сразу стихла.
Надо было принимать решение.
Оставаться и держать оборону, ждать пока все рассосется?
Или спешиться и идти в сторону западной окраины при поддержке пехоты — медленно, зато надежно?
Либо же прорываться походным порядком на колесах, надеясь на скорость?
Первый вариант был на первый взгляд самый надежный. Третий самый безумный. Но без точного понимания угрозы атаман Саратовский не мог сказать, какой из них самый опасный.
Двухмесячная муштра со стороны Ильясовича вбила ему в голову страх перед окружениями. Черт его знает, сколько людей мятежники провели в город. Вдруг их пара тысяч человек? И вдруг горожане их поддержат? И неясно, скольких бойцов СЧП они успели вывести из строя.
Он помнил о словах Мустафы, что главное — сберечь армию и вывезти ценный груз.
«В „котлах“ хорошо воюют только смертники, — говорил старый чуркобес. — Люди не шахматные фигурки. Меняться даже на более ценных врагов с гарантией собственной гибели никто не захочет».
Отдавая приказ о прорыве «на колесах», Окурок подумал, что, если что-то пойдет не так, он будет долго себя корить за глупость. Но времени на размышления было критически мало.
Эта часть улицы Зеленой была необитаемая. Тут был только заброшенный завод и склады, которые использовались от случая к случаю.
Но даже когда они пересекли заброшенную железную дорогу и въехали в жилой район на улице Кооперативной, Окурок заметил, что пешеходов нет, будто все повымерли.
«Они знали. Эти сукины дети все знали».
Над этой частью Заринска возвышалась Башня Мазая — бывшее здание правления СибАгроПрома в семь этажей высотой. Самое высокое в городе, из серого бетона с обвалившейся облицовкой, оно было давно заброшенным и выгорело изнутри. Уже много лет оно стояло, как обугленный труп. Прежнему правителю Богданову или идиоту Бергштейну надо было его подорвать, но, видно, жалко было.
Именно с верхних этажей этого здания открыли по ним огонь. Мотоциклетки просто смело с улицы ливнем огня. Но своей смертью их водители и стрелки спасли остальную часть колонны, дали время, чтоб определить, откуда ведется стрельба.
Колонна свернула, часть машин понеслась прямо по тротуарам и по заросшей травой разделительной полосе. Пулеметы ган-траков начали «обрабатывать» здание — на фасаде тут и там вспухали фонтанчики пыли, на месте попадания пуль оставались щербины, но, как и все вещи, которые строил для себя Мазаев, здание СибАгроПрома было основательным и прочным.
Бойцы «Черепа» попытались было контратаковать. Человек пятьдесят стеклись к зданию с разных сторон, не прекращая стрелять из автоматов по окнам.
Но вдруг там, где шли атакующие, начали словно хлопать хлопушки. И вот уже почти все, кто пошли на штурм, лежали грудами мяса на асфальте. Автоматический гранатомет тоже стоял где-то в доме. И стрелял из него кто-то умеючи.
Такой был в городе у милиции, вспомнил Окурок. Надо было его забрать, но руки не дошли.
На первый этаж не сумел прорваться никто. Все, что смогли сделать высадившиеся — это на время отвлечь на себя внимание.

Всех уцелевших подобрал идущий последним грузовик, и они рванули дальше по объездной дороге, чтоб поскорее уйти из опасной зоны.
Когда Башня уже осталась далеко позади, стальной борт флагмана прошила насквозь пулеметная очередь. Машина с трудом удержалась на дороге.
Обернувшись на стук падения, сидевший на общей лавке атаман увидел, что Мишка рухнул ничком. Кровь захлестала ручьем. Одновременно через несколько сквозных пробоин начал задувать ветер. Младший Никифоров, который сидел на крыше за пулеметом и поливал огнем Башню, больше не стрелял. Еще через мгновение его тело свалилось вниз с машины.
Окурок вспомнил, как пацан кривился, когда выпотрошенные караси, пролежавшие сутки, оказались живы и извивались в руках. И когда недоваренные раки — красные, как помидоры — начали шевелить усами и клешнями. А этот Никифоров над ним подтрунивал. И тех раков на его глазах ел живыми.
А теперь они оба лежат и ничем не шевелят.
Но, похоже, выбрались. Хотя эта тишина на улицах могла быть обманчивой.
Когда они чуть притормозили, Окурок, поплевав на руки, сам сел за пулеметную турель. Проверил боекомплект, примерился к тяжелому и неухватистому устройству и сам начал следить за обочинами дороги и окнами, приникнув к прицелу. Дальше тянулся бывший 3-ий микрорайон — незаселенные дома из бетонных панелей. Так — отстреливаясь и петляя по дорогам и широким дворам, они пробились к караванной площадке, которая была крайней западной точкой города.
Окурок пересел в кабину. За пулеметом его сменил Никифоров-старший, который очень хотел за брата отомстить.
Словно что-то почувствовав, Атаман засунул один наушник радио в ухо и начал переключать частоты. И вдруг сорвал наушники так, будто они горели огнем
«Жители Заринска… сибиряки… братья. Деритесь насмерть! Убивайте чужаков! Чтоб ни одна собака не ушла!» — вещал голос, судя по всему, совсем молодого пацана, срываясь на нотки истерики. Никаких других сигналов он не поймал.
Когда последний из высоких домов остался позади, Окурок увидел, как кто-то машет им рукой с дороги. Рядом за бетонным забором темнел небольшой склад.
Окурок сначала не узнал старого Мустафу. Он был не в своей натовской форме, а в обычной черной спецовке, на голове у него не было его обычного убора. Рядом жался Бергштейн. Непонятно было, заложник он или нет. Их сопровождало четверо бородатых нукеров с автоматами, которые не спускали глаз с регента (так иногда обозначал свой титул временный правитель).
— Всем покинуть машины! — приказал атаман Саратовский. — Занять оборону!
И спрыгнул на асфальт, едва дождавшись остановки грузовика.
— Что у вас там происходит, Мустафа Ильясович?
— Звездец, — коротко ответил Ильясович. — Мы поехали проинспектировать погрузку. И прямо под нами рванул фугас. Водитель не выжил. Нас спасло только то, что они с тротилом пожадничали.
— Я пытался по рации докричаться до «Цербера», до ментов, до Замка… — рассказал Окурок, одновременно беря бинокль и рассматривая тот район, который они только что покинули.
— Радио больше не используй. Эти козлы частоты проверяют. В городе враги, и Замок, скорее всего, захвачен. Заринская милиция… она уже не наша. Полк, который послали к Казанцево, весь переметнулся. Демьянов тоже вполне жив. И «восточники» живые. Уже здесь они.
Кучный огонь откуда-то заставил их пригнуться. Атаману показалось, что стреляли с соседней крыши. Хотя, скорее, или с чердака, или через балконные окна верхних этажей.
Комар сделал несколько выстрелов из винтовки по цели, которая могла быть вражеским снайпером. «Один готов», — показал он рукой.
Бойцы Окурка тоже начали стрелять в ответ, и вскоре огонь с той стороны прекратился. Но если враг и отступил, то явно для перегруппировки. Либо это были просто разведчики. Уже так близко.
— Электростанцию они взяли. И элеваторы с Башней уже их. Оттуда косят всех из пулеметов и стреляют из АГС.
— Мы уже на себе почувствовали. Да как, блин, такое может быть?!
— Диверсанты. Человек двадцать. При поддержке кого-то из жителей. Из наших многие просто слегли. Кто-то отравил цистерну воды и продукты.
Атаман сразу вспомнил арбуз и поблагодарил кого-то сверху, пославшего ему предчувствие.
— Копатыч… мертвый. Фугас, — продолжал Мустафа. — Почти все офицеры «Цербера» тоже. Белояров убит. Чингиз со своей спецурой засел в здании горсуда. Последнее, что я о нем слышал. Его тоже скоро добьют. Наши в городе сейчас дезорганизованное стадо, которое стреляет, не зная, куда. Поэтому «восточники» и зашли средь бела дня. Местные им не то чтобы рады, но и не возражают особо. Город потерян. Каждый должен выбираться самостоятельно.
Вдвоем они зашли на территорию склада. Там уже стояли четыре грузовика, на которых еще недавно люди атамана погрузили чудо-автоматы. Не те, которые стреляют, а те, которые из говна полезные вещи делают.
— Теперь это твоя головная боль, — устало произнес старик.
— А вы? Залезайте ко мне. Вместе выберемся. Без вашего опыта, как без рук…
— Умные вы… Обойдетесь. Я остаюсь. Мне еще надо один прощальный звонок сделать, — старик показал ему устройство с кнопками, похожее на трубку телефона.
Только сейчас Димон увидел, что у Мустафы на голове черная повязка с какими-то арабскими иероглифами.
— Сажай моих людей к себе, и гоните что есть духу. Ваш груз самый ценный. Езжайте по трассе триста шестьдесят семь на север до большого кольца. Не пропустишь. Оттуда на восток. Запоминайте города-ориентиры. Новоалтайск. Барнаул. Камень-на-Оби. Новосибирск. Оттуда вы уже доберетесь до Пояса. Прежде чем ехать через радиацию — проверьте все щели. Вон, ваша машина на решето похожа… Пересечете его — а там уже рукой подать до земель СЧП. И да поможет вам Всевышний.
Окурок не мог поверить своим ушам. Спятил, что ли, старый хрыч? Остается на верную смерть!
— Я знал, что так будет, — произнес старый узбек еще тише. — У всего есть своя цена. Мой долг на земле выполнен. Меня ждут. Там, в Ракке, меня должен был забрать ангел смерти. Он пришел ко мне в виде железного дрона. Я видел, он пронесся над землей, как большая черная птица. Его ракета разнесла дом в тридцати шагах от меня, где были мои братья по джихаду. Мне вышибло барабанные перепонки, но все осколки и обломки пролетели мимо. Всевышний дал мне время завершить мои дела. Помогать благому пути.
И в этот момент улица, где только что проехали, взорвалась грохотом выстрелов.
— Там мордовцы окопались. Я велел им вас пропустить и стоять насмерть. Но они тоже вот-вот разбегутся. Это не их война. Если только у сибиряков хватить ума пообещать им свободный проход… через час там уже никого не будет.
— Скажи, дружище, у ваших людей в домах радио есть? — вдруг обратился к бывшему правителю Димон.
— У многих, — поспешил отчитаться Бергштейн. Глупая улыбка еще не сошла с его лица. — И проводное, и переносные приемники тоже.
— Понятно, — Окурок повернулся к Мустафе. — Там одна интересная передача крутится. О том, что всем нам надо кишки выпустить.
На мгновение Окурку казалось, что сейчас Мустафа достанет пистолет и жизнь временного главы города завершится. Но он вместо этого он взял самого Окурка за рукав и отвел в сторону. Четверо автоматчиков из «Казбека» по-прежнему стояли как изваяния, и Артурчик не решился сунуться за их круг. Вместо этого он достал из кармана и начал глотать какие-то таблетки, судорожно двигая кадыком. Вряд ли яд. Скорее, что-то от нервов. Пустышка с давно истекшим сроком годности. Ему никто не мешал.
Вот тебе и орда-порядок. Рассеялась как дым. Окурок, уже успевший отождествить себя с ее мощью, чувствовал себя так, будто ему в лицо плюнули. Хотелось развернуть своих и пойти в атаку, забив на все приказы. Смыть, как говорят, позор кровью.
— Э-э. Только не надо самому шахидом становиться, — сказал ему старик, когда они немного отошли, будто прочитав его мысли. — Мы врага недооценили, за это и получили по сусалам. Но это не проигрыш. Нам отрубили палец. Больно, но не смертельно. Но и мы получили немало. В путь! Об это ничтожество я руки пачкать не буду, — он указал на трясущегося Артура Бергштейна. — Думаю, сами местные ему сейчас страшнее нас кажутся. Мы прикроем ваше отступление. Всё! Уходите!
— Мустафа Ильясович…
— Это приказ. Идите за нашим вождем. Постройте город на берегу моря для чистых и праведных. Уничтожайте скверну. Бог есть и он един, всесильный и всеблагой.
С этими словами Мустафа нажал все кнопки на своем пульте по очереди.
Где-то далеко на востоке начали один за другим греметь взрывы. Над домами взвились облака пыли и выросли столбы дыма.

Глава 5. Зарево над Заринском

Они гнали по старым разбитым дорогам со всей скоростью, которую могли выжать, не добив этим технику. Машины тряслись на ямах, объезжали не только ржавые остовы, стоящие с войны, но и стволы поваленных за полвека деревьев. Кое-где они срезали путь буквально по горам и долам.
Остаток пути по территории Кузбасса они преодолели без приключений и так же легко пересекли границу регионов. Здесь на них посыпались радиопередачи. Много уточняющих вопросов про итоги их миссии. На это волжанин худо-бедно отвечал, чувствуя для мотивации приставленный к затылку пистолет. Но на втором часу пути по алтайским дорогам, по радио запросили какое-то кодовое слово. Пленный плакал, но ничего не знал. Заринцы тоже были не в курсе. Когда они уже подходили к Казанцево, передачи прекратились.
Пустырник сказал, что радиоигра провалилась, и они раскрыты.
«Ничего. Мы проехали почти триста километров, прежде чем они прочухали. Я и не рассчитывал к самым стенам столицы добраться тайком. Все-таки они тоже не пальцем деланные», — говорил он.
— Трудно будет, — рассуждал вслух Семен. — Они тогда здорово наваляли нам на трассе, возле кладбища.
— Тоже мне достижение, — фыркнул Волков. — Колонну переселенцев с бабами и детями расстрелять. Тяжело мужикам воевать в полную силу, когда ответный огонь по их семьям приходится.
— А еще мы тогда не хотели ни с кем ссориться, — добавил дед Федор. — Просто пройти тихо-мирно хотели. А сегодня мы идем убивать.
Его поддержали криками, в которых даже слов было не разобрать. Только ярость.
Отряд рос как снежный ком. В деревнях уже на Алтае к ним присоединилось человек двести, когда Пустырник дал им горючее и лишнее оружие.
«У них тут недавно сборщики налогов побывали, — объяснил дядя Женя. — Хотят ребята поговорить с ними с глазу на глаз об этом… налоговом вычете».
Возле Казанцево дорогу им преградило двухтысячное войско заринцев. Они поставили блокпост на единственной шоссейной дороге, установили металлические загородки. Трактором собрали несколько баррикад из ржавых машин.
Все это не имело большого смысла, как говорили опытные. Войско — если в нем не сто тысяч человек, легко могло обойти и эти кордоны и просочиться дальше.
— Мля, да их там целая орава, — сокрушался Колотун. — С боем пробиваться бесполезно. Надо обойти их.
— Мне надо поговорить с их старшим, — сказал Пустырник. — Может, тогда до столицы дойдет не батальон, а полк.
— Говорить будем вместе, — настоял Демьянов.
— Да уж конечно. Без вашей помощи мне его не убедить, — наверно, только Сашка услышал в словах Пустырника сарказм.
— Уполномоченный здесь, — пробормотал капитан и передал бинокль Пустырнику.
— Сам Иванов? — глаза у Сашки полезли на лоб. Он стоял рядом, но без бинокля мог рассмотреть только какое-то шевеление на проспекте. Да еще слышал рев моторов чужих грузовиков.
— Да нет… — покачал головой Колесников. — Не большой уполномоченный, а мелкий. Гена Белояров.
— Это тот, который теперь заринскую милицию возглавляет? — переспросил Пустырник.
— Он самый. Падла редкая. Как он только выдвинулся, ума не приложу, — Демьянов снова приник к биноклю. — Ого. Там и Рудик.
— Дай-ка сюда, — Колесников общался с молодым командиром милиции без пиетета, как с равным. — Точно, Рудик. Он вроде командир взвода. Рудольф Щебенкин, — объяснил он специально для прокопчан и киселевцев. — Хоть имя и редкое, но парень он простой. До того, как пошел в милицию, был плотником. Мы с ним выпивали иногда. Еще при Богданове-старшем. Он вообще-то по бандитам специалист. Несколько шаек, которые у нас образовались, со свету сжил. Нюх у него, как у собаки. Неудивительно, что он с ними не сработался. У них бандитизм в чести.
— Можешь ему знак подать по радио? — попросил великана-милиционера Пустырник. — Так, чтоб только он понял?
— Дайте подумать… — заринец почесал в затылке. — Могу. Тут в нескольких деревнях и хуторах есть УКВ, для связи используют. Поэтому подозрения передача не вызовет. Я могу про Катьку что-нибудь сказать. Была у нас девчонка, к которой мы оба клеились, когда еще совсем зелеными были. В этих местах как раз гуляли часто. Даже дрались за нее. Потом так ничего у нас с ней не вышло. И ладно. Баб может быть много, а друзья — это навсегда.
— Ну, я на тебя надеюсь, — произнес Пустырник. — Лишь бы не обманул твой дружбан.
— Я ему доверяю как себе. Он из тех, кто может в рыло дать, но не нож в спину воткнуть.
В назначенный час Рудик Щебенкин пришел на условленное место у кафешки на окраине нежилой деревни, стоявшей рядом с городком, где остановился полк. Это был невысокий крепыш, его светлые волосы были подстрижены бобриком. Говорили про него, что он внебрачный сын старого Богданова, и в это легко было поверить. Что-то было и в форме челюсти, и в его осанке. Прежний правитель был хоть и набожный, но до женского внимания охоч. Он мог и имя пацану придумать, поскольку всегда любил немецкий «орднунг» и германскую культуру, как говорили.
Для конспирации гость надел потертую штормовку, а не серую форму милиции.
Со стороны «повстанцев», как себя иногда называли сражающиеся с СЧП (так звали хороших ребят в одном кино про космос, которое в основном знали по пересказам стариков), были дед Федор, Семен и Сашка. Ну и Колесников, конечно.
Данилову не пришлось долго уговаривать, чтоб его взяли с собой: «Только стой и молчи. Может быть засада. Но там и наши будут за горкой сидеть».
Пустырнику идти мужики на общем сходе запретили: «Ты главный, себя не должен подставлять». Он, поворчав, внял их уговорам.
— Братуха! — заорал Рудольф, только увидев Колесникова. — Я думал, ты червей кормишь.
— Кормил бы. Если бы не эти ребята… Кто нас хотели грохнуть — сами щас кормят. Предали нас «сахалинцы». Спецом заманили, чтоб замочить — и концы в воду спрятать.
— Вот оно как… А нам сказали, что восточные вас убили. Я давно подозревал этих тварюг из-за Урала.
— К западу от Урала явно людей живет много, — вставил вескую фразу дед Федор. — Так что не обобщай. То, что эти — уроды, не значит, что все такие. Наверняка эти «сахалинцы» и там кровь пьют.
— Да я в курсе, — махнул рукой Рудик. — Но вернемся к нашим баранам. Вы идете этим падлам жопу распинать?
Колесников кивнул. Кивнул и дед Федор, главный переговорщик.
— Когда мои люди правду узнают, они будут рады всю эту кодлу на фонари вздернуть. У меня на весь полк только семерка человек от «сахалинцев». Но мы их с радостью удавим. Суки редкие, клейма негде ставить. Там у себя на Волге обозы грабили и рэкетом промышляли. И в карты у всех последние штаны выигрывают. Цацку сейчас снять? — Рудольф брезгливо показал на значок СЧП на груди.
— Подожди пока, не снимай, — произнес дед Федор. — Потерпите дня два. Нам в город надо пройти. Человек десять всего. Проведешь?
— Саботаж устроить хотите? Дело хорошее. Только не ломайте ничего лишнего. Нам в этом городе жить.
Когда он ушел, Сашка увидел, что не все из взрослых однозначно ему верят.
— Это может быть засада, — произнес Семен. — Я ему не доверяю.
— Я один пойду, — объявил Пустырник. — Рискну только своей головой.
— Черта с два. Много ты один навоюешь, — пробасил Колотун. — Я бы тоже пошел, но я слишком много внимания привлеку. Увидят мою руку — сразу все поймут. Тут, говорят, нечистых вообще нет. Их еще Богданов-старший в деревни выселил. Я не пойду, но человек пять ты взять с собой должен.
— Поддерживаю, — услышали они резкий голос Каратиста. — Я могу повязать платочек. Будем, Жека, отличной парочкой.
— Да пошел ты, — довольно беззлобно ответил Пустырник. — На такую страшную бабу даже ордынцы не клюнут.
— Да кто их вкусы знает, сволочей таких.
Посмеялись, разрядили напряжение.
Но предчувствие того, что впереди серьезный бой, висело над ними и никуда исчезать не собиралось.
Наконец отобрали десять человек. Из прокопчан пошли Пустырник, Лысый, один из пустырниковых сыновей и еще двое мужиков, которых Сашка знал только по именам. Пять киселевцев он, естественно, не знал.
Красновых не взяли, отчего братья чуть ли не зубами скрежетали.
— Нам надо не за сестру мстить, а тише мыши прокрасться, сделать дела и уйти. Извините, пацаны, — объяснил Пустырник.
Каратиста не взяли тоже. Он как вождь и человек, имеющий представление о войне, в случае гибели Пустырника должен был занять его место во главе мстителей.
Сашке же отказали в праве на участие с обидной категоричностью.
— Извини, Саня. У тебя мало опыта. Плюс ты не совсем в себе.
— Зря вы так. Я бы не подвел.
— А это уже я решать буду, — отрезал Пустырник. — Ты пойдешь во втором эшелоне. То есть в общий штурм. Скажи спасибо, что тебя вообще с женщинами не оставляем.
— За что? Я не ребенок. В моем возрасте уже полком командовали…
— Себе в шестнадцать я бы тоже такое не доверил. Не «за что», а для твоего же блага. Потому что у тебя глаз дергается. А нам не надо срывов. Любой срыв может всех под монастырь подвести.
Сашка махнул рукой, что-то пробормотал сквозь зубы и ушел. Он думал, что его глаза горели огнем мести, но когда посмотрел на себя в зеркало, увидел, что взгляд у него тусклый и больной. Да и под глазами были фиолетовые круги, хотя он не плакал. Наверно, слишком мало спал.
Понятно, почему дядя Женя чувствовал сомнения. Но парень знал, что не подвел бы своих. И для общего дела, для отмщения, для памяти отца и Киры… да и деда тоже… он смог бы сдержать себя в руках и сделать свою ярость ледяной.
«Во втором эшелоне» — это тоже терпимо. Когда диверсанты вдоволь наведут шороху, все, кого они сумели собрать для атаки, пойдут на приступ.
Он хотел посмотреть хотя бы на то, как они пойдут, но они ушли в такой ночной предрассветный час, когда, кроме часовых, все мстители спали.
Первый день ожидания они посвятили тренировкам, уходу за оружием, штудированию карт местности.
На следующий день поздно вечером, после наступления темноты двое лазутчиков вернулись, один из них был сам Пустырник. Их сопровождал Рудольф. Остальные, как сказал вожак, были живы и здоровы, но остались в городе: «почву готовить и нам ковровую дорожку стелить». А еще кое-кто из местных был готов помочь.
Впрочем, если кого-то и поставили в известность о конкретных планах, то не больше пары человек — это даже Сашка понимал. Так меньше шансов, что образуется утечка. Ведь случись она — и оставшихся там смельчаков ждут пытки в застенках. А всю операцию — если не провал, то огромные сложности.
Вернулись разведчики довольные, но ни на какие расспросы не отвечали.
— Время придет, сами увидите. Недолго осталось…
И действительно. Вечером третьего дня внезапно для всех Пустырник собрал их на заброшенной ферме — в пустом овощехранилище.
— Не буду долго говорить. Я не мастер это делать. Вы и так хорошо знаете, зачем и за что мы идем. Кто хочет — может отказаться.
Гул недовольных голосов был ему ответом.
— Ты за кого нас держишь!
— Издеваешься?
— Да мы скорее сдохнем…
— Выгоним эту погань с нашей земли.
— Такое только кровью смыть…
Послушав пару минут такие речи, Пустырник усмехнулся и сказал:
— Это я ради приличия. Ну вот вы и сами все сказали. Обратной дороги у нас нет. Или они, или мы. Поехали!

Группировка в Казанцево встречала их разобранными загородками. Узнав Демьянова и Колесникова, бойцы начали стрелять в воздух.
— Капитан, труби общий сбор, — позвал Пустырник Демьянова. — Объявляй о новых задачах.
— Прекратить салют! — первым делом приказал молодой капитан.
Рудольф между тем провел их к командирской палатке. Сашка уже воспринимал как должное, что вожаки берут его везде с собой, но внутрь его пустили только после отдельной просьбы Пустырника: «Он с нами».
В палатке на полу еще темнело большое кровавое пятно. Трупы остальных семерых ордынцев, захваченных врасплох и просто зарезанных, уже сбросили в овраг. Никто особой жалости по этому поводу не высказывал, наоборот, все шутили глумливо: «Они думали, перед ними будут ползать на брюхе. А пришлось самим поползать в крови». Сашка подумал, как же это тошно, когда тебя убивает тот, кому ты доверял. Но не они, не они первые начали заниматься такими вещами.
— Нету больше уполномоченного, — хохотнул Каратист, откидывая полог палатки и показывая на пятно. — Упал. Намоченный!
— Давайте серьезнее, — строго сказал дядя Женя. — Как дети, блин. Надо спешить. Надо все успеть, пока они назад не решили назад перекинуться.
Рассерженные взгляды Демьянова, Колесникова и Рудольфа не смутили его.
— Да, мужики, я знаю, что вы мужики. Что не переметнетесь, не скурвитесь. Но по поводу остальных ваших я бы не был так уверен. Пока мы в силе, они с нами. Обделаемся — многие сбегут, а многие и сдадут. Поэтому делаем все в темпе. Надо занять город за сутки, на внезапности. Мазаев проиграл именно потому, что Подгорный не смог с ходу взять. Историю края все учили? А пока смотрите, чтоб никто из солдат деру не дал, чтоб «сахалинцев» предупредить.
Рудольф хлопнул себя по лбу и выбежал из палатки.
Пустырник между тем расстелил на раскладном столике крупную карту Города — потертую, склеенную во многих местах скотчем.
— Давайте диспозицию. Их штаб — Замок. Он близко к восточной границе города, а значит, и к нам. Это хорошая новость. Плохая в том, что это почти крепость. А вот в этом торговом центре в километре от него стоит батарея сто двадцати-миллиметровых минометов.
Он передвинул руку с линейкой по карте.
— На Молочном заводе стоит один из отрядов. Во главе у них атаман, а по численности это батальон. Второй отряд расквартирован по частным домам вот на этих улицах… Им еще время понадобится, чтоб собраться. Городской суд — еще одна точка. Там гарнизон человек в тридцать, но матерых. Элеватор и башня СибАгроПрома — не охраняются. Это хорошие огневые точки, оттуда полцентра простреливается.
— Нам бы пулеметы нормальные, — произнес Колесников. — Не такие уж дебилы ордынцы. Послали нас с одними винтовками и десятком «калашей».
— Будут пулеметы. И не только они.
Когда в палатке начали обсуждать направление ударов и тактику, Пустырник поднял глаза от карты и посмотрел на Данилова:
— Саня. Ты иди лучше погуляй. Или ты все тут слушаешь, но в атаку не идешь, понял?
Понурив голову, Александр вышел из палатки. Еще недавно он бы переживал после такого: скорей бы повзрослеть и годами, скорей бы делом доказать, что не ребенок… Но после случившегося ему было плевать на такую ерунду.
Зато он стал свидетелем того, как в их лагерь прикатила запряженная худой клячей рессорная телега.
— Здро́во, сынки, — махнул им рукой дедок в тулупе из овчины мехом наружу, в очках, так же скрученных проволокой, как у сгинувшего горняка Кирилла Никитича. — Я тут услышал, вы хотите орду забороть, которая порядок и счастье всем несет. Я вам тут подмогу пригнал.
В телеге под брезентом, который откинули двое прокопчан, оказались уже знакомые Сашке пулеметы РПК. И еще какие-то другие, с более широкими дулами. И четыре цинковых ящика. И еще несколько лент. И какие-то патроны россыпью в деревянном ящике.
— Пусть они свой «порядок» себе в жопу засунут и как флагом помахивают, грабители сраные, — гость сквернословил минут пять, расписывая, что он думает о незваных чужаках.
Он назвался Иван-Иванычем — что вполне могло быть ложью — и не назвал даже деревню, где жил. Лет ему было всего сорок, так что не такой уж он был дед, но испитое морщинистое лицо вполне могло принадлежать и шестидесятилетнему. Хотя, наверно, кроме спирта его «обтесал» злой хлесткий ветер пустошей.
— Мой батя, — объяснил мужик, — еще при Мазае нашел эти штуки, смазал как надо и в овраге закопал. Говорил — в трудные времена разумные люди должны делать неразумные вещи. При Богданове хотел откопать и сдать властям, но все руки не дошли, здоровья уже не было. Помер прошлой весной он…
— Он был солдат, твой отец? — спросил его дядя Женя.
— Не-а. Веб-дизайнер. Хрен его знает, что это за зверь, но знал много. После войны он был старателем. Искал разные вещи. Вот и я в него пошел.
Но это еще было не все.
— Отсюда недалеко в гаражном боксе у него была машина заныкана, — огорошил их Иван-Иваныч. — Бронированная. Да не самоделка, как у вас, а фабричная вещь, армейская. Но она без топлива, ясное дело. И с аккумулятором там что-то не так. Он ее буксиром пригнал. Но если заправить ее и перебрать, может, вы сможете заставить ее еще поездить. Малость заржавела, но башня поворачивается — я проверял.
— Что он хочет за свои услуги? — спросил Сашка, когда телега с таинственным визитером укатила прочь.
— Ничего, — ответил Пустырник. — Только месть, как и мы. Эти гопники многим насолить успели. В этом их главная слабость. Они слишком привыкли к легким победам.
Когда через полчаса грузовик-буксир пригнал машину, броня которой была покрыта сплошной коркой грязи, ее движком и электрикой занялись механики из отряда заринской милиции.
— БРДМ-два, — объяснил дядя Женя. — Страшно убитая, но будет нам лишний козырь. Ей бы часа три в городе проработать — и свою задачу выполнит. После победы мужику два десятка коз привезем и одного злобного вонючего козла. Он сам так просил. Говорил, от такого потомство будет крепче. А его деревню называют Горелая. Явно после войны назвали… Это еще ничего. Я слышал про село, которое соседи кликали Людоедовым.
Через полчаса, заправленная топливом, Боевая разведывательно-дозорная машина сделала круг по двору. А еще через несколько часов встала в строй с заряженным боекомплектом.
Было еще светло, когда они вышли на окраины Заринска. Как Сашка узнал, их первой целью был Замок — большой укрепленный дом из камня, где заседал Бергштейн и главари захватчиков.
Александр ждал момента высадки еще с прошлого утра. И к этому вечеру мандраж только усилился. Он пытался разбудить в себе священную ярость, но от мысли о направленных на тебя из окон пулеметных стволах ярость сменялась тревогой. Нет, он ненавидел «сахалинцев» до скрипа зубов, но инстинкт самосохранения отключаться не хотел. Он, конечно, мог отсидеться в тылу — в эту атаку никто никого не гнал насильно, а его и подавно. Но такой стыд был бы гораздо страшнее самой мучительной смерти. Поэтому никто не пытался его отговорить.
Правда, он видел, что в своих опасениях не одинок. Все были как на иголках, даже сильнее, чем перед штурмом санатория. Кто-то молился, кто-то материл весь свет. Кто-то собирался выпить, но получил от Пустырника обещание выставить их на всеобщий позор и оставить в лагере, если хоть у кого-то запах перегара будет ощущаться.
В очередной раз Сашка поразился, как этот лысый черт хитер. Не только среди заринцев, но и между жителями Прокопы с Киселевкой гуляли разные мнения: одни рвались в бой, чтоб отомстить за своих, другие размышляли, что обидно будет получить пулю в лоб, штурмуя «чужой» город. Мол, мертвых не вернешь, кровь за кровь уже пролили: так не лучше ли уйти, как планировали с самого начала, чем помогать тем, кто им ни сватом, ни братом не приходился? Заринцы на такие разговоры ворчали еще больше, и Сашка видел, что вбить клин между союзниками сейчас проще простого. Да он и сам вобьется, если ничего не предпринимать.
— Заринцы нас за холопов держали. Наказать хотели. А мы им — помогать? — выразил мнение немалой части мстителей Лев Зенков.
— Ты рос без братьев, Лёва, где тебе это понять, — ответил ему Пустырник. — Между собой можно драться хоть до последних зубов, но когда приходит чужак — все друг за друга горой. К тому же мы и за свою шкуру идем в бой.
Для себя парень нашел просто ответ на этот вопрос. Если не остановить СЧП и «сахалинцев» здесь, говорил он, то нигде от их моторизированной орды покоя не будет. Это не Бергштейн и даже не Богданов. Это огромная силища, которая уже подмяла под себя десятки городов, которой служат десятки тысяч людей, у которой сотни машин. Куда от них прятаться? Разве что в далекие горы или к Тихому океану бежать. А вдруг у них самолеты есть, как в свое время у Мазаева, которые с воздуха могут разведывать?
Взрослые слушали его, усмехаясь, но, кто знает, вдруг хоть один из пяти после этого поменял мнение?
Они ехали в грузовиках — обычных, без пулеметов. С ними ехало и несколько самосвалов, которые пригнали с заринского угольного разреза.
Говорили, что врагов там всего человек двадцать. И что в нужный момент «агент» внутри Замка испортит рацию, чтоб те на помощь не позвали. Это, хорошо, конечно…
Мокрые от дождя каменные стены казались несокрушимыми.
Наконец, машина остановилась. Философская мысль пришла совсем не вовремя в голову: «Сколько же парней моего возраста, одетых в самую разную форму, начиная от звериных шкур, так же точно нервничали перед боем?»
И не важно, что бой не первый, а уже второй.
— Вперед, бойцы! — услышал Александр голос Семена Плахова, который уже вжился в роль командира. — Перед нами поедут самосвалы. Держитесь за ними, укрывайтесь от пуль. Стреляйте по окнам. Подойдете ближе — кидайте гранаты.
У Сашки никаких гранат не было. Гранаты были у тех, кто поопытнее.
Спрыгнув на мягкую землю, Данилов перехватил поудобнее винтовку. Его ружье у него забрали, сказав, что нужно нечто, из чего можно поразить целью на более дальней дистанции. Но автомат ему так и не дали. «Калаши» были только у самых опытных бойцов. Вместо этого дали винтовку, похожую на те, с которыми ходили в атаку герои фильмов про Отечественную Войну.
Окна трехэтажного особняка были абсолютно темны. Во всем городе «саботажники» порезали провода. Ничего критичного, после победы легко починят. Самой электростанции ничего не сделали.
Самосвалы подняли свои кузова. Грузовики развернулись так, чтобы широкие поднятые платформы были повернуты к Замку. Они не закрывали всей цепи идущих на штурм бойцов, но должны были мешать обороняющимся стрелять. В теории. Вроде бы эту идею предложил дед Федор.
Как раз в этот момент по металлу одной из них ударила первая пуля.
Заметили!
В Замке в одном из окон мелькнул свет. Фонарь? Выстрел?
В ту же секунду загрохотали пулеметы — сзади, из тыла. То ли с грузовиков, то ли уже с земли. Били по Замку, как понял Саша: видно было, как летит на землю каменная крошка. Сам он сделал всего два выстрела по окну, где ему почудилось движение: авось попадет. Больше же старался держаться за платформами. Тем более пули клацали по ним все чаще. Как и тогда, перед «Полухинским», бойцы согнулись, сжались, но продолжали идти вперед. Силуэты грузовиков прикрывали их лишь частично, но пока никто не был ранен. Последние пятьдесят метров огонь со стороны Замка был самым интенсивным.
— Брось эту саблю, возьми нормальный нож, — кто-то бросил ему, пробегая мимо.
— Возьму, когда добуду, — пробормотал Данилов, когда человек уже отбежал в сторону, подстраиваясь под движение медленно идущего грузовика.
Справа и слева почти одновременно кто-то заорал и упал. Еще один упал без вскрика, лицом вниз.
Соседний грузовик вдруг начал сбавлять скорость, пока вовсе не остановился.
— Колеса изрешетили! — услышал Данилов чей-то крик.
Место в линии было некем занять, но идущие слева и справа машины постарались дыру затянуть, чтоб дать людям прикрытие.
В этот момент Данилов заметил «броневик», как они звали недавно раздобытый БРДМ. Одетая в сталь машина ехала со скоростью не больше тридцати километров в час слева от них. Ствол ее пулемета ходил ходуном — видимо, она стреляла по окнам, прерывая стрельбу лишь для смены боекомплекта. Парень не мог знать, скольких врагов скосил ее огонь, но настроение штурмующих она подняла здорово.
До стены оставалось всего метров пятьдесят. Еще немного, и будут добрасывать гранаты.
Земля под ногами вдруг стала казаться вязкой, время будто замедлилось. Они бежали бегом, но Сашке казалось, что еле идут через топкое болото.
А вот и стена здания. Данилов прижался щекой к шершавому камню, стараясь не думать о том, что самый сложный этап впереди.
Рядом стальная дверь была распахнута настежь и болталась на одной петле. А за ней был ад. Там стреляли и орали, там рвались гранаты и пахло едким дымом.
— Пошли! Наши уже внутри! — заорал кто-то у него над ухом. И, зажав покрепче винтовку, будто это могло ему помочь, Данилов-младший шагнул внутрь.
«Они хотели похоронить нас, но забыли, что мы — семена», — вдруг вспомнил он ни к селу, ни к городу.
Прямо за дверью была широкая мраморная лестница, а в коридоре на втором этаже, прямо над его головой шел бой. Там стреляли из нескольких автоматов.
Он вспомнил о тех, кого больше нет с ним. И в этот момент страх исчез, сменившись не яростью берсеркера, а холодным расчетом действий.

Старшего над палачами по прозвищу Фотограф кто-то выкинул из окна второго этажа с веревкой на шее. Но так как с длиной веревки не рассчитали, то он сначала упал лицом вниз на асфальт, и только потом его подтянули и вздернули. Он болтался, а люди, проходя, тянули его к земле за сапоги. При каждом встряхивании многочисленные значки, украшавшие его форму, позвякивали. Но вряд ли кто-то будет плакать о том, кто сам любил разбивать людям суставы молотком и кто снимал сцены пыток и казней на камеру телефона. Сам смартфон в пылу сражения упал на пол и был растоптан — последний, собранный неизвестным умельцем из разных деталей.
Пустырник долго ругался, а потом веревку все же срезал.
Подручных Фотографа — тех, кого не убили при штурме — уже на скорую руку расстреляли у той же стены, где те исполняли «приговоры». Надо было идти дальше, и некогда было с ними цацкаться. Такова логика жестокого приказа «пленных не брать».
Когда все этажи уже были зачищены, из подвала выволокли троих людей Белоярова — из тех, кого набрали в милицию уже после прихода захватчиков. Они почти не сопротивлялись и с трудом держались на ногах. От них разило винными парами.
— Вот уроды, — удивлялся Лысый. — Думали, праздник будет, сабантуй? Я сам не против иногда нажраться, но не в такой же момент.
— Да не совсем уроды, — возразил Плахов. — Им сказали пленных расстрелять. Видимо, совесть у них не до конца умерла, вот они и глушили ее накануне…
На судьбу троицы это никак не повлияло. Им дали попробовать то, что они — или их товарищи — делали с другими.
Заключенных в казематах было мало, а живыми из камер вытащили только шестерых. Все это были заринцы, среди которых настоящих смутьянов и мятежников не оказалось. Только люди, не умеющие держать язык за зубами, и те, кого ордынцы посчитали потенциально опасными.
Еще восьмерых «сахалинцы» успели убить. Похоже, между расстрельщиками в последний момент возник конфликт — один из них, посчитав, что битва проиграна, решил оставить пленных живыми как заложников. Именно эта заминка не позволила им убить всех. Сохранила она жизнь и Захару Богданову.
Когда нашли нужный ключ и открыли замок, сын Владимира Богданова, первого правителя Сибири, вышел к ним сам, опираясь на костыль — заросший пепельной бородой и тощий, как скелет.
— Дайте автомат, — попросил он первым делом, но ему дали воды, а потом кто-то принес в глубокой миске немного овощного супа, который нашли в кастрюльке на личной кухне кого-то из главарей «сахалинцев». Чтоб не взбунтовался отвыкший от пищи желудок.
— Спасибо, — голос неудавшегося наследника был слабым.
— Придите в себя, — обратился к нему Пустырник. — Вас били? Пытали? Голодом морили?
— Всего понемногу. А еще — отравили. Но другим хуже досталось. С меня хоть кожу не снимали. А мою Машу… — Богданов-младший надолго замолчал. Глаза его бегали, он теребил рукав свитера, который ему кто-то дал.
Они не торопили его.
— Я должен был сразу согласиться, а я уперся… Тогда они ей… — он не договорил. Про то, что они сделали с подругой и невестой Захара Богданова, Данилов слышал. Хорошо еще, что жива осталась.
Свергнутый правитель перевел дух и снова заговорил.
— Этот гад был давно с ними. Бергштейн… Но сам бы он не решился. Они прислали сначала слухачей. Кто-то из них подмешал мне какую-то дрянь, как только отец умер. А потом приехала орда. Но я к тому времени уже в подвале сидел, полумертвый. А народу сказали, что заболел.
— Можете не рассказывать. Дальше мы и так знаем.
— Спасибо. Я уже думал, что никогда больше солнца не увижу. Пока меня туда не посадили, я думал, что самое страшное — это Радуница.
— Что-что? — переспросил Пустырник.
— День поминовения. В эти дни отец брал меня еще ребенком на могилки. А в последние годы он стал немного… странным. Все больше времени проводил один в кабинете. Много молился и под одеждой какие-то цепи носил. Так вот он учредил такую традицию — ездить в эти дни по соседним мертвым городам и устраивать массовые погребения. Мы предавали земле целые улицы. Все эти кости… «мощи», как он их называл. Отец говорил, все мы должны им уподобиться в их благости. Все боялись этих выездов хуже каторги. А отец говорил, что это не им тоскливо лежать непогребенными, нет. Они уже с Отцом небесным, у них вечное блаженство. Это нужно не им, а нам. Мол, в последний день Господь спросит с нас, если мы не отдадим долг почтения останкам мучеников.
«Лишь бы он сам не повредился разумом, как его отец от старческого маразма, — подумал Данилов. — Только у него это может случиться после всего пережитого».
Но сын правителя, видимо, совладал с собой. Взгляд его перестал быть отсутствующим, а тон стал спокойным и деловым.
— Простите… накатило немного. Так что я должен делать? Народ поднимать?
— Уже подняли, — усмехнулся Пустырник. — Теперь надо, наоборот, успокаивать. Наладить мирную жизнь. Выбрать тех, кто будет городом управлять. Вы тоже можете участвовать.
— А вы? Вы разве не хотите править?
— Смешно. Зачем мне этот геморрой?
— Это правда. Я тоже не уверен, что хочу. Я не такой, каким был отец, — сказав это, Захар Богданов поспешил выйти из душного подвала на свет божий. От посторонней помощи при подъеме по лестнице он отказался.

Как рассказал выполнявший работу главного надсмотрщика «сахалинец» по кличке Фотограф, прежде чем его выкинули из окна в порыве нахлынувшей ярости, в первый же день новой власти всех мелких нарушителей отпустили, а всех крупных — перебили. Освободившееся место вскоре заполнилось «неблагонадежными». Обычными жителями Заринска, которые были недостаточно рады новой власти. Сколько их успели перемолоть, теперь уже никто не узнает — люди просто исчезали, а родным либо не говорили ничего, либо объявляли, что те сбежали в пустыню. Но места, где зарыты тела, палачи под пытками выдали. Пытали их без выдумок и без ненужного садизма, но, как оказалось, сами они были так же чувствительны к боли, как те, кого неделей раньше «ломали» они.
Эти факты пригодятся, но позже, после победы.
При штурме Замка потеряли — безвозвратно — всего шестерых человек. А ведь он считался неприступной твердыней. Несколько грузовиков вышли из строя, но их было не жаль. БРДМ был цел и сейчас развивал наступление по главной улице, хотя патроны к главному калибру уже закончились.
Другой взвод в это время захватил минометную батарею и тут же, как говорили, перенес ее огонь на позиции выдвинувшегося на помощь Замку отряда «Цербер». Который и без того поредел от очень удачного взрыва и пожара в своих казармах. Попав на открытом месте под дождь из мин, отряд стушевался и отступил.
Но бой по-прежнему шел, и враг, хоть и отходил к западу, сдаваться не собирался.
«Повстанцы» и мстители контролировали пока только третью часть города.
Это то, что Сашка узнал, слушая чужие разговоры. Сам он благоразумно старался не путаться командирам под ногами. Как он узнал, в подвалах нашли и бомбу, которой хватило бы, чтоб взорвать Замок до основания. Поэтому здание должны были покинуть, а всех освобожденных уже вывели.
— Саня, хочешь делу помочь? — спросил его Пустырник, поймав возле самой лестницы. — Тут во дворе есть радиоузел. Я уже сделал обращение для людей. Но я сказал сухие факты. А ты можешь добавить. Выступить с жаром, с душой, чтоб до самой сердцевины пробирало! Я знаю, ты такие вещи умеешь. И настроение у тебя подходящее.
Предложение побыть фронтовым агитатором Сашке понравилось. Дядя Женя был прав. Настроение у него действительно было подходящее.
Они забежали в маленькую комнату в одной из построек двора. В дверях валялся мертвый «сахалинец» в зеленой форме с размозженной головой.
В углу за шторкой пылился инвентарь, который использовался, когда еще было телевиденье — видеокамеры, микрофоны, какие-то осветительные приборы, все покрытое пылью и затянутое паутиной с дохлыми мухами. Радиоаппаратура стояла на столе.
Усевшись за стол и дождавшись, когда Пустырник подключит провода и включит микрофон, Сашка начал говорить.
— Жители Заринска. Полвека назад после страшной войны мы вместе освободили Алтай от тирана Мазаева. Сегодня к нам из-за гор пришел еще более страшный враг. Они говорят, что они нам друзья, что пустят паровозы, вылечат больных и накормят голодных, но это ложь. Не верьте! Нет и не будет никакого государства! Никаких паровозов и пароходов! Вы им не нужны даже как рабы! Они здесь только для того, чтоб разграбить вас! Забрать у вас все ценное, а самих вас оставить замерзать зимой и умирать от голода! Сахалинское чрезвычайное правительство — не существует. Это такая же банда дикарей, как те, с которыми воевали ваши деды, когда вышли против Мазаева. Вооружайтесь! У многих из вас есть дома ружья. Гадов немного. Уничтожить их всех нетрудно. Кто не уверен в себе, лучше останьтесь дома. Но те, кто не боится запачкаться в чужой крови — стреляйте в чужаков на поражение! Всем, кто взял меч и пришел с ним в наш дом — пулю в лоб! Жители Заринска, каждый из нас умрет. Смерть от старости такая же мучительная, как от ножа. Смерть от голода еще страшнее. Да разве это не счастье — умереть, унеся с собой десять врагов твоей земли, твоей семьи? Так поднимайтесь же и выходите на бой! За наш общий дом!
Данилов-младший перевел дыхание. Наверно, он выглядел так, как будто у него вот-вот пойдет пена изо рта.
— Достаточно, — Пустырник щелкнул тумблером. — Ты страшный человек, парень. Слышал бы тебя твой дед… И ты думаешь, многие выйдут после такого на битву?
Сашка кивнул.
Пустырник покачал головой.
— Не знаешь ты людей. Зря я тебе это доверил, ой зря. Эх ты, Уильям Уоллес, герой Шотландии. Человек, он жить хочет, детей растить, а не героически живот положить. Да я не брюхо имею в виду — его любой рад положить на диван, а «жизнь» по-старому. Его подкупить надо, внушить, что будет легко. А от такой речи они еще глубже под кровати спрячутся. Ну да ладно. Пусть не выходят. Так они целее будут.
Они направились к выходу. Похоже, они были последними, кто покидал Замок. Пока бой не будет закончен, у них нет времени на саперные работы, поэтому он постоит пустым.
Встреченные по пути бойцы из заринской милиции рассказали, что городской суд взят. Мол, там была серьезная заварушка и живым никто из оборонявших его ордынцев не дался, но сейчас он уже пал. Пустырник спешил догнать своих — мстителей из Прокопы и Киселевки, которые уже углубились далеко на запад и дошли почти до границы города. На здание суда он собирался взглянуть только одним глазом.
Надо было догнать свой отряд, который пытался отрезать восточные шоссе, ведущие из города. Для этого нужно было найти хоть какую-нибудь машину. Но пока все встреченные на их пути автомобили были или испорчены, или не заправлены.
Они уже вступили в обитаемую часть центра. Мстители здесь прошли мимоходом, не встретив сопротивления. Сашка был поражен, насколько тут, в километре от улиц, где лилась кровь, было спокойно и чисто. Из окон смотрели удивленные жители — в основном женщины и дети.
Мужчины иногда показывались на улицах. В основном безоружными, но у некоторых были ружья, с которыми они в другое время могли бы охотиться на белок. Они задавали Пустырнику и Сашке один и тот же вопрос «Вы кто такие?» и, получив на него ответ, отходили переваривать услышанное.
— Ну вот видите, — сказал парень, когда они миновали еще одну группу. — Люди все-таки пришли.
— Ага. Когда уже ясно, кто победил. Хорошая стратегия. Зато не умрут, не оставив потомства.
Все чаще можно было увидеть на перекрестках заринскую милицию — в пыльной форме, только что из боя. Среди них могли быть и те, кто начал бой на одной стороне, а заканчивал на другой. Узнав Пустырника, они махали ему руками. Видимо, Демьянов выполнил свою часть плана и сдержал свое слово, проинструктировав всех своих. Препятствий они не чинили, а наоборот, помогали чем могли, показывая дорогу и открывая по первому слову любые арсеналы и склады продуктов и имущества.
— Ты мне лучше скажи, откуда ты узнал, что «сахалинцы» врут про свои паровозы? — спросил вдруг Сашку Пустырник, когда они нашли в одном из дворов брошенный джип с распахнутыми дверцами.
— Ну, это же дважды два. Я взвешивал все. И вот к чему пришел. Я в детстве поездами увлекался… — Данилов нахмурился, увидев насмешливый взгляд: для Пустырника его детство еще не закончилось. — Они мне были интересны даже больше, чем самолеты и машины. Кучу книжек прочитал про железные дороги. Так вот, дядя Женя… расчистить и починить пути даже от Урала до нас — это гигантский труд, который никто в мире не потянет. А тем более дальше, до Москвы. Да и паровозы те давно проржавели. Для них электричество не нужно, верно. Но для них нужно обслуживание, которое никто не сможет проводить. Я бы еще поверил в ветку длиной километров пятьдесят с двумя-тремя станциями. Но не в тысячу километров и сто паровозов.
— Их подвело их воображение, — подытожил Пустырник. — Вот те раз! А взрослые купились на эту мульку. Если верить этому парню с Волги, то целыми деревнями. Чуть ли не молились на эту железную дорогу и ждали, ждали…
— На то они и взрослые, чтоб в любую ерунду верить только потому, что лень мозгами пошевелить… осторожно!
Они как раз срезали путь через двор и шли между заколоченных домов к джипу, когда какая-то тень метнулась к ним из-за гаражей. Они не успели схватить оружие, когда человек прыгнул на них, как огромный кот, стреляя на ходу из пистолета, который казался крохотным в его ручище.
Пустырник повалился сразу. Данилов почувствовал, как плечо ему обожгло.
Вокруг не было никого, кто мог бы помочь, а сами выстрелы прозвучали не так уж громко.
— Ну что? Снова встретились, щенок, — бородатый расплылся в улыбке. Данилов в первый момент не узнал его. Раньше он всегда видел его только в шапке. На щеке бородача зигзагом шла рана, будто кто-то неумелый уже пытался ткнуть его ножом.
Раньше, чем Александр вскинул свою винтовку, бородатый резким движением вырвал ее у него. Винтовка упала в пожухлую траву.
— Молись, сука, сейчас отправишься к своим родным.
Память услужливо подсказала название пистолета. «Глок», иностранный. И патронов там было больше десяти.
В этот момент Пустырник неслышно поднялся и сгреб того, кто назывался Чингизом, в охапку. Пистолет звякнул о старый бетонный бордюр.
Они покатались по земле. Ордынец достал зазубренный охотничий нож. Но точно такой же, только с коротким лезвием, оказался у Пустырника. После неудачного захвата, который постарался провести бандит, оба оказались на ногах, друг против друга. С пару секунд они кружились, а потом сошлись, обменявшись серией ударов. Только ордынец бил размашисто, с оттяжкой, а Пустырник — короткими тычками.
Сашка видел все это, но ничем не мог помочь. Оружия у него теперь не было, да и не рискнул бы он стрелять — так быстро они перемещались. А броситься самому в эту схватку — затопчут. Они двигались так быстро, что он еле успевал следить за ними взглядом. Выйдя из ступора, он все же начал наклоняться за винтовкой.
Но все решилось без него. Вдруг «сахалинец» забулькал, кровь полилась у него изо рта. Пустырник отвел руку, и тот тяжело рухнул на землю.
— Вы в порядке? — спросил Сашка командира, подходя ближе.
— Нормально, — усмехнулся дядя Женя. — Первый раз убиваю бабу. Хоть и с бородой.
— Его Чингиз звали. Я его вам нарисовал когда-то. Редкий ублюдок, — вдруг Сашка вспомнил что-то важное и подлетел к распростертому врагу, который, если и был жив, то уже кончался.
— Где дед? Где моя сестра? А ну отвечай! — он встряхнул бородатого. — Где люди, которых вы живыми захватили?
Но тот уже был далеко и никакой тайны выдать не мог.
— Не расскажет, — произнес Пустырник. — Может, остальные знают.
— Надеюсь.
— Тьфу, погань какая, — командир мстителей вытер нож об кусок тряпицы и плюнул на труп. — Садись за руль, Саня. Мне сильно досталось, могу баранку выпустить. Довези меня до наших… тут близко.
Только сейчас Данилов увидел, что у того минимум одна серьезная рана, которая продолжала кровоточить. Пустырник прижимал к ней кусок тряпицы.
Самого Сашку задело в плечо по касательной — надетая на нем куртка создавала видимость, что он гораздо шире, чем он есть.
Они заняли места в джипе, и Александр плавно повел машину через двор, стараясь, чтоб ее не подбрасывало.
— Гони во весь дух, бляха-муха! — лицо дяди Жени стало почти белым, видно было, что даже слова он выговаривает с трудом.
И в этот момент где-то за домами громыхнуло. Задребезжали стекла, ощутимо качнулась земля — они почувствовали вибрацию, даже сидя в машине. Из-за домов взметнулась вверх и начала быстро расти колонна пыли. Но раньше, чем она достигла крыш пятиэтажек, прогремели новые взрывы — с разных сторон. Минимум четыре. Каждый из них бил по ушам, но все же слабее, чем первый. Видимо, большее было расстояние. Казалось, весь город рушится и проваливается в преисподнюю. Взрывы сопровождал долгий, постепенно затихающий рокот.
— Сукины дети. Фугасы успели заложить, — успел сказать Пустырник, прежде чем потерял сознание.

Площадка перед Замком, где еще недавно раздавали конину ордынские мясники, была до краев заполнена народом.
Стоя у самого края, среди своих собратьев, выстроившихся двумя неровными прямоугольниками, Данилов-младший жадно озирался вокруг.
Жители Прокопы и Киселевки — а здесь были все уцелевшие бойцы, кроме тех, кто поехал в Кузбасс за женщинами, детьми и стариками — не смешивались с заринцами, стояли отдельно. Хотя теперь уже было почти ясно, что история их поселений и их неудачного исхода завершилась.
Развалины складов в столице еще только начали разбирать, но уже сейчас было ясно — зима будет тяжелой. Если учесть, что и запасы восточных сгорели в огне вместе с караваном, ситуация выглядела совсем плачевной. Обе стороны потеряли слишком много, чтоб позволить себе роскошь поселиться отдельно. Богданов с Демьяновым обмолвились, что найдут для героев этого дня жилье либо в самом Заринске — а половина этого молодого по довоенным меркам города была одноэтажной деревней — либо в ближнем его подбрюшье.
Условились, что новые граждане поселятся компактно и сохранят автономию в том, что касается решения внутренних вопросов. Общим должно было быть только то, что касалось обороны и отношений с чужими.
«Скорее уж, сношений, — подумал Данилов. — Отношения с теми, кто приходит к вам без приглашения и с автоматом в руках, часто именно этим словом и называются. Или вы их, или они вас».
Еще недавно Сашка бы плюнул в лицо тому, кто сказал бы ему, что события сложатся так. Но сегодня он был такому исходу в общем-то рад. Пока надо дожить до следующего урожая. Там будет видно… Хотя он знал, что самое постоянное это то, что считается временным.
«В общем-то рад», а не просто рад — потому, что остался один неоплаченный долг, который жег его изнутри, как вбитый в ладонь раскаленный гвоздь. Он ничего не забыл и того, кто разрушил его жизнь просто потому, что их семья оказалась у него на дороге — не простил.
Мерзавец, чей портрет он нарисовал в дневнике, получил свое — хоть и слишком легко. Теперь очередь была за тем, кто их всех сюда послал. За Уполномоченным, которого еще называли Благодарителем и Защитником (чьим, интересно?).
Люди все прибывали. Скоро их было столько, что площадь уже не могла вмещать.
Еще бы. Младший Богданов объявил об общем сходе по радио. Прибыли даже делегаты из ближних деревень и поселков.
В дальние тоже радировали — а туда, откуда не пришел ответ, отправили гонцов с вооруженным эскортом. Но не было оснований думать, что где-то остались «сахалинцы». В тех глухих медвежьих углах они бы просто не смогли прокормиться.
Настроение было смешанное. И радостное, и тревожное.
Глядя на это многолюдье, парень понял, что «сахалинцев»-то была жалкая кучка, если сравнить с населением города — даже если брать только взрослых мужчин.
Нет. Если бы не пришли прокопчане и киселевцы — полумертвые, оборванные, почти безоружные — этот огромный город не поднялся бы и не придавил бы эту моль.
Нет, эти люди не были трусами. Если бы им приказали и повели за собой, они бы любого врага порвали голыми руками. Но не приказало начальство, и сразу началось: «да что мы можем сделать?», «а я что, самый рыжий?», «мое дело маленькое — мне надо семью кормить».
Старый Богданов воспитал их так, потому что ему так было удобно править. И до какого-то момента в этом, наверно, был толк, раз город простоял столько лет, рос, развивался и справлялся с бедами. Но маленький изъян в таком складе ума все же имелся, подумал Саша. Начальство тоже может ошибаться. И предать тоже может.
— Они забрали с собой из вашего города кого-нибудь? — услышал он рядом разговор.
Семен Плахов, на время лечения Пустырника занявший место старшего над прокопчанами, расспрашивал заринского милиционера Колесникова.
— Кого-то на веревке увели… в основном мастеров и техников. Самых грамотных. Нескольких учителей, агрономов, инженеров. Девок красивых забрали десяток. А некоторые вроде по своей воле ушли. И мужики тоже. Мне один боец так прямо и заявил: «И я хотел уйти, но мест не было. Это восточные во всем виноваты. Да провалились бы пропадом. Не встали бы на дыбы — может, и нас бы не тронули!».
— Какой придурок.
— Я так ему и сказал. Но так думает не он один. Повезло, что мы так быстро взяли… Помнишь, ты спрашивал о старом Данилове и его внучке Женьке? Я порасспрашивал своих. Про девчонок не скажу, они все были с мешками на головах. Но пару-тройку стариков там видели.
Вот и еще одна причина того, что надо последовать за Ордой.

Захар Богданов говорил примерно двадцать минут. Больше он просто не смог. Рассказал, что пока городом будут управлять совет из пяти человек, куда войдут и представители от «наших дорогих гостей», как он уклончиво назвал спасителей Заринска. А весной на таком же сходе будет выбран новый лидер и его помощники. Похоже, власть его откровенно тяготила.
Его сменили другие ораторы — главный техник города, потом дед Федор, даже Каратист, своими рубленными фразами вызвавший у людей гул одобрения.
Но собравшиеся на площади хотели не только успокоения. Они хотели крови.
— Когда казни будут? — спросил кто-то, осмелев.
У них были причины желать этого. Уже перед самым разгромом захватчики взорвали бомбы. На воздух взлетели продовольственные склады, котельная, ГЭС, еще несколько зданий городской инфраструктуры. Кое-где пожары горели до сих пор. Погибли люди.
Перед этим, как оказалось, они забрали из цехов все автоматические линии, которые когда-то привезли из Ямантау, те самые, что давали городу всю высокотехнологичную продукцию. Последнее было едва ли не самым сильным ударом. И много вещей поменьше тоже вывезли, вплоть до лампочек.
«У меня пропало все, что не было гвоздями прикручено или шурупами прибито. Вандалы и гунны, блин», — рассказал начальник завода лаков и красок. Завода, собственно, больше не было, только голая кирпичная коробка.
Нагрузили огромный караван, а все, что вывезти не смогли, заминировали. Хорошо еще саперы потрудились и с риском для жизни половину бомб обезвредили.
И все же перед зимой город остался без половины запасов пищи, почти без всей электроэнергии и тепла. И если раньше Заринск отличался от прочих известных поселений как день от ночи, то эти времена прошли навсегда. На улицах проклинали СЧП-Орду, проклинали Бергштейна, но ругали и «восточников» и даже старого Богданова, который оставил их в такую годину.
Ордынцы сломали все, что строили два поколения. Зачем? Какой был смысл?
А очень простой, ответил сам себе Данилов. Они понимали, что не удержат. А ездить дань собирать через радиоактивные горы, так называемый Пояс — не ближняя дорога. Поэтому взяли все, что смогли, а остальное, до чего дотянулись — разрушили. Чтоб не рыпались. Чтоб конкурентами не стали.
Последний очаг сопротивления на западе города держался на два часа дольше, когда центр давно уже был очищен.
Там оборонялись недавно примкнувшие к СЧП бойцы отдельного отряда из Мордовии — хмурые неразговорчивые мужики, во внешности которых было что-то неуловимо общее, будто все они состояли в кровном родстве.
С риском для жизни с ними удалось наладить связь — сначала семафоря руками, и только потом по радио. Им дали коридор и разрешили выйти пешком из города. Без грузовиков. И только с тем, что смогут унести на своем горбу. Хотя кое-кто унес не только свою экипировку, но и напоследок набил рюкзак трофеями, сибиряки сдержали свое слово, ни одного выстрела вслед не прозвучало.
Неожиданно дорогой ценой обошлась зачистка группы складов у самого выезда из города — там мстителей обстрелял таинственный воин, которого Лысый, командовавший штурмом, охарактеризовал как «Осаму бин Ладена».
Это пожилой мужик восточной внешности стрелял из снайперской винтовки с дьявольской меткостью, сидя на одной из крыш. А когда к нему пробились и окружили — подорвал себя как живая бомба. Только голову нашли нетронутой.
— А казни? Когда будут казни? — громкий голос в толпе тут же собрал целый хор поддержки.
Настал черед вынесения приговоров тем, кто сейчас ждал своей участи в подвалах Замка: четверке военнопленных и двум десяткам «ярых пособников» (их связанными притащили в Замок их же соседи сразу же после того, как власть поменялась опять).
— Вешать их!
— Головы рубить!
Не вся толпа, но многие в ней требовали крови. Особенно те, кто сидели тихо во время боя. Они были тут как тут, когда пришел черед карать.
На площадь вывели пленных — окровавленных, еле переставляющих ноги. Четверо ордынцев были голыми по пояс, в камуфляжных штанах, и по их спинам явно успел пройтись пастушеский кнут. Остальные, «пособники», были в том, в чем их захватили. Они шли и ничего не видели перед собой.
Нет, это были не случайные люди, а действительно те, кто себя как следует запятнал. Тех же, кто просто помогал в чем-то захватчикам, «поняли и простили», иногда задав трепку, а иногда ограничившись внушением. Иначе казнить пришлось бы каждого второго.
А эти были из тех, кто ссучился по полной (как выразился прямой Каратист) и губили своих, работая на пришельцев. Тех, кто наживался, обирая соседей, которых по их наущению отвели в пыточный каземат, где они исчезли навсегда.
Все помнили, как выглядели заложники «сахалинцев», когда их выпустили. Многие видели, как откопали трупы замученных. Поэтому заступаться за палачей желающих не было.
Но почему-то, глядя на них, Данилов подумал, что их муки не доставят ему радости. Хватит и быстрой смерти.
Да, смерть они заслужили. Заслужили и того, чтоб их ослепили раскаленной кочергой, связали длинной веревкой и выпустили эту живую сороконожку на все четыре стороны — подальше за городом, волкам на радость. Такую идею он краем уха услышал — ее высказал кто-то из местных. И того, чтоб их раскатали живыми катком или бульдозером.
«Заслужили. Но этого нельзя делать. Не ради них. Ради нас. Хочется, черт возьми, но нельзя».
Он до сих пор помнил, что сделали с самозваным «регентом» Бергштейном. Его захватили заринцы, когда он прятался в каком-то сарае, и устроили самосуд, прежде чем Богданов-младший успел вмешаться: зарыли в землю. Живым. Привезли на телеге большой деревянный ящик, вырыли яму и под свист и улюлюканье опустили ящик на веревках в нее. Место, где он закопан, так и не нашли. А может, не очень-то и искали. Все-таки если бы не самозванец Артур — услышавший странные радиопередачи с далекого Урала, скрывший этот факт, а потом соблазнившийся на чужие посулы — ничего этого бы не случилось.
Теперь расправа обещала быть не менее жестокой. Со странным чувством отвращения Данилов смотрел на это действо — чувствуя его корни, средневековые, даже первобытные. Как раз об этом и писал дед. Жив ли он? Неужели никогда не удастся обменяться с ним мнениями о том, что произошло с ними всеми?
— Братишки! — вдруг услышал он усиленный динамиками голос, который сопровождал сильный фон. — Так нельзя.
Все обернулись. Пустырник стоял между капитаном Демьяновым и Захаром Богдановым и держал в руках микрофон, все еще в бинтах, но без костылей.
— Будьте добрыми и милосердными. Это то, что поможет любые беды пережить. Давайте их просто расстреляем.
Установилась тишина. Такая, что все услышали даже ничем не усиленный вопрос Каратиста.
— А баб тоже наказывать будем? Многие нагрешили.
— Я те дам! — показал ему фигу Пустырник. — Дурачина. Какой с их спрос? Кто приголубит, тому и борщ варят. Нету их вины. И детей не обижать. Они за отцов ответа не несут. Узнаю, что кто обидел — голову тупым ножом отпилю.
И ему верили. Знали, что отпилит.

* * *

В Калачевку они прибыли поздно ночью. Бывшее здание автовокзала было украшено огромным транспарантом. На темном фоне золотом было вышито «Слава победителям!». Надпись была подсвечена двумя прожекторами, но один из них горел вполнакала, давая света не больше, чем простая лампочка.
Как он узнал потом, чтобы вышить это полотнище мобилизовали половину женщин лагеря.
Проезжая мимо него, Окурок невольно скривился.
Победителям? Ну-ну.
Нет, это не было тотальным разгромом. Но и победой назвать язык не поворачивался.
До самого Пояса они гнали на всех парах, опасаясь погони. Пояс проскочили за несколько часов — слава аллаху, без поломок.
Остальной поселок тонул во тьме, лишь кое-где разорванной огнем костров, горящих бочек, самодельных масляных фонарей. Темные силуэты складов казались похожими один на другой. Среди них тут и там стояли фуры и грузовики поменьше — десятки, а может, и несколько сотен.
Их никто не встречал, потому что он, как и сказал ему Мустафа, соблюдал в дороге тотальное радиомолчание. Только в последний момент, чтоб не приняли за врагов и не открыл огонь патруль, Окурок радировал на общей частоте о доставке сверхважного груза. Но встречу организовать им не успели. Видимо, ждали где-то в другом месте, хотя обещали здесь.
Вот вам и порядок. С мстительным удовольствием атаман представил, как будет зол Уполномоченный, если он расскажет ему об этом бардаке. И как полетят головы.
«Да черт с ними. Люди устали. Караванов полно, дел невпроворот. Что я, стукач или крыса позорная? Скажу светлейшему, что все было на высшем уровне».
Правда, площадку разгрузки караванов придется искать самостоятельно. Никакой карты или схемы у стихийно разросшегося городка-лагеря не было.
Выйдя из грузовика в сопровождении двух бойцов, атаман поискал глазами табличку.
А вот и она! Все-таки исправили надпись. А то когда они уезжали отсюда на войну, там на табличке черным по белому значилось: «Площадка разгрузки корованов». 
«Раньше повозки тащили быки, — предположил тогда Мишка. — Отсюда и слово возникло, да?» В ответ Мустафа, сидевший рядом по-турецки и куривший трубку, засмеялся своим каркающим смехом и сказал, что слово это персидское и коровы и быки тут не причем. А обозначало оно первоначально группу людей, пересекающих вместе безлюдную землю. В основном на верблюдах. Мол, тому, кто написал табличку — неуд по русскому.
Обоих уже не было в живых, напомнил себе атаман. И сам он уже не тот, кто отправлялся в этот поход.
Да, много воды утекло. И крови тоже.

Если в Сибири зима уже вступала в свои права, то здесь, на южной Волге, была еще слякотная поздняя осень. Но некогда было ждать, когда подмерзнет грязь — огромные массы транспорта пришли в движение. Работа не прекращалась даже ночью. Грандиозный план Уполномоченного по переселению людей и перевозке материальной базы воплощался в жизнь, не считаясь с теми, кто — вольно или невольно — пытался стоять у него на пути.
Орда между тем отступала, но это было плановое отступление, а не бегство. Так спрут втягивает назад щупальца, захватив ими добычу, чтоб поднести ее поближе к своей пасти. Из рыхлого образования размером с три-четыре Франции — Орда превращалась в компактную, плотно заселенную страну — двести километров с севера на юг и сто с запада на восток.
На запад, в тыл СЧП, по накатанным бывшим трассам шли обозы, тянулись караваны — к далекой Калачевке, которую теперь чаще звали просто «Столица». На тех участках, где рельсы не были повреждены, использовали дрезины. В одном месте на магистрали пытались даже запустить хорошо сохранившийся локомотив, но так и не смогли привести его в чувство. По накатанному снегу перевозили на санях. На реках лед еще был непрочным, а пока он не установился — кое-где для сплава грузов вниз по течению использовали буксиры и баржи.
Его превосходительство товарищ Уполномоченный говорил, что надо собрать все свои силы в единый кулак. Вокруг Столицы концентрировались все ресурсы, которые Орда сумела добыть. В поселке уже не хватало свободных домов — ставились рубленые хаты и складывали наскоро кирпичные и шлакоблочные хибары. Корявые, как все послевоенное жилье, с железными печными трубами, выведенными прямо из окон, с кое-как застекленными узкими окнами. Тут же трудились мастера-оружейники, портные и обувщики. Те, кто хорошо пахал, могли заслужить и свободу (в пределах Калачевки), и теплый угол, и сытную пайку.
В гаражных боксах день и ночь шла работа над техникой. Летели искры сварочных аппаратов, жужжали и грохотали станки. Нефтеперегонный завод, который когда-то построил человек с именем Лукойл, исправно снабжал пестрое автохозяйство Орды топливом и смазочными материалами.
По бывшим федеральным шоссе, пугая отвыкшее от вида людей зверье, ехали крытые брезентом грузовики, везли мастеров, а иногда и пригожих женщин для руководства Орды. Живой товар отлавливали по деревням, просеивая, как ситом, тысячи дурнушек. Повелителям нового государства должно было достаться самое лучшее. Да и век «временной жены» недолог — портятся или надоедают.
Ехали «наливники» с горючим, везли на подводах еду, плелся живой племенной скот. Тут же тряслись в фургонах ценные приборы и запчасти, редкое сырье и материалы. Окурок видел в этих караванах даже то, чему они пока применения найти не могли. На нескольких «Уралах» привезли с Урала золото, платину, титан, другие редкие металлы, которым даже названий не знали.
«Это всё для будущего понадобится», — говорил Генерал.
Но бывало и так, что неграмотные командиры грузили в кузова и везли, как великую ценность, совершенно бесполезные штуки только потому, что им они показались нужными. Всякие чипы, платы, детали компутеров и прочую хрень. Генерал забраковал после Ебурга целых два грузовика такого добра. Один «гений» привез груз урановой руды в открытом самосвале.
Многое терялось в дороге. Едва ли не половина рабов погибала, а животных — издыхало и съедалось караванщиками по пути. Хотя между собой они говорили про рабов чаще «сдох», а про коров и лошадей — «пала», потому что цена жизни скотины была гораздо выше ценности раба. Работяг везде можно было найти вагоны. И тысячи людей сами записывались в рабы, лишь бы их кормили хоть иногда.
Некоторые, родом из самых сухих и голодных мест в Башкирии и Предуралье, где отравленная земля не родила, а леса и речки были мертвы, готовы были пойти в кабалу буквально за миску перловки или кусок квелого хлеба, который пекли в походных кухнях. Когда ты голоден сам, ты еще можешь кочевряжиться и выбирать, но когда от недоедания пухнут дети, выбор невелик. А уж за кусок мяса с крупа мертвой лошади люди выстраивались в очереди и дрались за место — даже не воина, а чернорабочего. Оружие орда выдавала теперь не всем, кто желал его получить. Иначе бы войско уже разбухло бы до пятидесяти, а то и ста тысяч человек, и как саранча опустошало бы все на своем пути.
К тому же среди местных хватало хитрецов, которые могли прийти лишь за тем, чтоб получить на халяву винтовку, патроны, теплую одежду и другую снарягу. А могли и три-четыре раза подряд прийти, все под разными именами.
Не все из них были нужны Орде. «Сахалинцы» принимали всегда только тех, кто умел обращаться со старой техникой, особенно боевой, чинить и переделывать оружие, врачевать раны и болезни. Старые специалисты, до войны учившиеся, все уже были или на кладбище, или без клюки ходить не умели, но везде хватало самородков, которые или по книжкам выучились, или от отца-деда навыки перенять успели.
«Талантлив ваш народ, ой талантлив, — говорил как-то Мустафа. — Такие головы, да таким дурням достались…»
Тех из них, кто не хотел ехать в далекую Калачевку, что между Волгой и Доном, или присоединяться к походным мастерским армии СЧП — уводили силой.
Деревенские увальни, умеющие только лопатить землю, привлекались для черной работы на местах — навести переправу, починить старый мост, прорубить просеку, прорыть канаву для отведения воды. Их урабатывали на износ и секли насмерть без сожалений, стоило им сказать хоть слово против.
В деле строительства армии Генерал с одобрения Уполномоченного сделал ставку на качество — Отряды СЧП постоянно преобразовывались, перевооружались. То и дело проводились учения, приближенные к реальному бою. Кроме «именных» появились уже «номерные» батальоны, имевшие только порядковый номер, но более приученные к порядку, чем дикая вольница, которая царила в Орде первоначально. Появился Опричный Корпус — опричники выполняли функции полиции, в том числе тайной, но и для боя их готовили основательно.
И все равно, несмотря на потери в дороге, добыча была огромна. Вдоль всего пути движения Орды и ее караванов делались склады и схроны, куда складывались вещи и ставилась техника, которым они пока не могли найти применения.
Делали свои заначки и тайники и простые бойцы, надеясь потом снова попасть в эти места. Но за утаивание вещей, которые положено было сдать в общий котел, на первый раз били палками, на второй — дробили пальцы прикладом и выгоняли с позором. На верную голодную смерть.
Орда жила, как живой организм — гигантский и вечно голодный кракен из глубин, для которого потеря отсеченного щупальца была не более чем булавочным уколом.

Эпилог. Дорога без конца

Любая боль притупляется со временем.
Это как ожог. Когда это только случилось, он думал, что всегда будет так же плохо, так же невыносимо.
Но пришел день, когда Александр смог перечитать записку Киры, которую ему отдал Пустырник вопреки желанию ее братьев — совсем без слёз.

«Я знаю, что ты не простишь меня. Я ухожу не потому, что они сделали со мной плохое. Женщина рождается для этого, как мужчина для тяжелого труда или для войны. Просто я поняла еще лучше, что такое люди. И я не хочу жить среди них. Ни одного дня. Об одном тебя прошу. Не становись таким, как они. Даже если ты убьешь их всех, ты не вернешь ничего и никого. Только себя потеряешь.
Я не могу сказать, что любила тебя. Но из всех, кого я знала, ты самый лучший.
Если можешь, прости».
А внизу, под кровавым отпечатком ладони, занимавшим половину листа, была приписка:
«Жизнь — это боль, и только смерть — конец боли».
Но до самой последней буквы почерк был аккуратным, а строчки ровными. В этом была она вся. Дед Сашки говорил, что когда Кирины родители дали ей имя, ее дед, выходец из уральской коммуны, говорил, что это дурной знак. Мол, так звали героиню повести какой-то писательницы. И с той героиней что-то плохое случилось.

В первые дни даже трофейная водка не помогла забыться, когда он попытался, по совету старших доброхотов. Только встряски, которые давала война, на время притупляли боль. Несколько раз они ездили добивать тех, кто не примкнул к ордынцам, а просто ушел из города с оружием, чтоб вести жизнь «работника ножа и топора». Но за пару недель всех их перестреляли и развешали на столбах.
И вот их военная кампания завершилась. Драться было больше не с кем. И холодные щупальца отчаяния и одиночества все чаще начали забираться в душу Александра Данилова-младшего.
Который нежданно-негаданно вдруг остался единственным мужчиной в своей семье. Он — тот, кто для этой роли меньше всего подходил. Он, который всегда охотнее витал в облаках, чем занимался делами.
Дед иногда смеялся над ним. Говорил, что у него очень живой ум, но он многого не знает.
«Дед, дед… — подумал Сашка. — Как бы сейчас кстати пришелся бы твой совет, даже твои мрачные шутки и присказки».
«Бойся старых. Они заберут твою душу…» Вот уж точно.
Александр-старший говорил, что напрасно внучок думает, будто Троцкий — поэт и музыкант и в честь него названа Троице-Сергиева лавра. Зря верит в пророчества святой старушки Ваенги. И напрасно считает, что соседний Киселевск назвали в честь теледиктора из прошлого. Или что там кисель варили. А Прокопьевск — потому что много шахт под ним прокопали.
И считает Шварценеггера и Чака Норриса реально жившими героями из прошлого и жалеет, что не может быть на них похожим — тоже зря.
Сашка знал из книжек и от деда, что Земля круглая и вращается вокруг солнца, что мир и жизнь возникли миллиарды лет назад. Знал, но не очень верил. Знал, что где-то есть моря и океаны, и моря песка, и высоченные горы. Что где-то люди говорят на других языках.
Все это он знал, но очень хотел в этом сам убедиться. И часто представлял, что отправляется в дальнюю дорогу. Но когда ему пришлось пойти в долгий путь на самом деле, он понял, что это далеко не так приятно, как раньше казалось.
И все же он хотел отправиться снова.
Единственная борьба в мире идет между людьми и нелюдями, говорил дед. Все остальное — производное от нее. Партии, классы, нации, сословия… все это ерунда.
Есть люди вида человек разумный… они могут тоже быть не очень хорошими. Им часто наплевать на себе подобных. Они знают, что умны, и часто зазнаются. Они могут даже раздражать своим легкомыслием и эгоизмом. Они думают, что весь мир существует для них и часто используют других в своих интересах. Их сложный разум уязвим для сбоев, они могут быть душевно больны. Иногда среди них появляются на свет чудовища, которым нравится причинять боль и нести смерть. Но даже такие знают, что такое стыд и могут почувствовать чужую боль. Даже самые плохие из них. Даже если эта боль им безразлична или нравится, они понимают, что поступают плохо.
А есть морлоки из темных подвалов. Они живут, чтобы питаться и размножаться. Они знают только самые простые чувства. Им знакома животная привязанность, но в основном ими движут страх, ненависть и голод. И им неведомо, что чувствует кто-то другой. Они глухи к этому — за ненадобностью. Этого другого они готовы растерзать, когда им это выгодно или если это приказал вожак. Они подчиняются только силе, только самому грубому вождю, а слабых гнобят сообща, скрепляя этим свои ряды. У них инстинктивная склонность к выстраиванию иерархии. Инстинктивная способность определять «свой-чужой». Инстинктивная склонность к агрессии против чужих и слабых. Из их среды вырастают вожди, где их качества возведены в абсолют. Это не выродки, не деграданты. Это наши предки. Из тех времен, когда палку-копалку еще не открыли. Это живой атавизм и реликт, примерно как кистеперая рыба. Их жалеть надо. Но когда они берут автомат и направляют на тебя — жалеть как-то не получается. Приходится драться. А в этом они заведомо сильнее, потому что насилие — их стихия, а тебе, разумному, приходится через себя переступать и себя калечить. Но победить — нужно. И, победив, не уподобиться им, даже сейчас, когда условия благоприятствуют именно их выживанию. Нужно — чтоб устояла цивилизация на планете Земля. Чтоб мы снова могли начать восхождение к звездам.
Хлебнув сам всей горечи жизни, Сашка пришел к выводу, что дед был и прав, и неправ. Да, люди бывают разные. Но нет двух видов, а есть лишь два состояния, и почти каждый может переходить из одной категории в другую.

Бабушка умерла через неделю после того, как ее привезли в Заринск, в день, когда стоял страшный мороз, предвещавший холодный декабрь и еще более лютый январь.
Александр как раз, повинуясь странному предчувствию, поднялся по лестнице на второй этаж их коттеджа — и подошел к ее комнате. Дом этот был поменьше, чем их дом в Прокопе, но был хорошо утепленным, и даже ремонт в нем сделали к их приезду. Да и остальных «восточных» не обидели. Захар Богданов свое слово сдержал.
Уже подходя к двери, Сашка вдруг все понял, только услышав за ней разговор шепотом Дарьи и Светланы Федоровны. Понял, что это произошло недавно. Он открыл дверь и почувствовал, как словно холодный ветерок пронесся по помещению. Да еще по-другому светило солнце за замерзшим окном, наполовину скрытое облаками. Но это продолжалось всего мгновение. Потом чувство ушло. Бабушка лежала на кровати, накрытая до самых глаз одеялом.
Он понял, что она не спит и уже ничто не сможет потревожить ее покой. То, что составляло ее сущность — резкой, упрямой, грубоватой, но с добротой в глубине души — ушло. Осталась только оболочка. Морщинистое лицо, обрамленное редкими седыми, похожими на пучки пакли, волосами, было умиротворенным и величавым. Будто та, кто вела свой род от алтайских шаманов, приказала себе прекратить дышать.
У всех покойников, которых Саша видел до этого, на лице запечатлевался страх, боль или удивление. А здесь было лишь принятие и вселенский покой.
Она была похоронена на кладбище Заринска, с православным отпеванием.

Дяде Гоше он сам сказал, тщательно подбирая слова, что мама с папой и брат уехали. Решил, что будет лучше представить все именно так, чем резать правду-матку. Иногда ложь лучше истины. И он подумал, что сможет ему сказать это лучше, чем женщины, потому что чувствовал его волну, а они — нет. Те не стали ему перечить.
Услышав эти слова, здоровяк посмотрел на него взглядом, полным тоски, но ничего не сказал. И уже когда Саша, похлопав его по плечу, развернулся, чтоб идти к двери, вслед ему донеслись слова, сказанные четко и ясно. Не так, как обычно говорил скорбный разумом сорокалетний ребенок.
— Они не вернутся?
Данилов-младший пробормотал что-то невразумительное и вышел. Слов прощания он не говорил, но понимал, что больше они могут не увидеться.
Оставалось надеяться на то, что не найдется «добрый человек», который разрушит эту легенду. Память Гоши коротка, а интеллект как у младенца. Маму и папу, брата Андрея он будет вспоминать и тосковать, но вряд ли задумается, почему они не приезжают назад.
Но иногда ему казалось, что в этих по-детски чистых глазах была мудрость и осознание, которые мало кому из «нормальных» доступны. Может, тот только делает вид, что не понимает?
Сам Георгий Данилов жил теперь на попечении монахов и монахинь из монастыря Новомучеников Русских, который лет двадцать назад старший Богданов учредил при одноименном храме. Добрые тетки заботились о нем, а он делал несложную работу по хозяйству и в саду.
Монастырь состоял из двух раздельных корпусов и стоял на возвышении над рекой Чумыш. Раньше в этих зданиях был профсоюзный профилакторий. При нем был большой сад, в котором росли рябины и яблони, и такая же сирень, как была у них возле дома. Сейчас это все было под снегом, но весной тут должно быть очень красиво.
Сам храм, в котором Богданов учредил кафедру митрополита, стоял в центре города. В послевоенные годы тут был пожар, а долгая Зима окончательно уничтожила его внутреннее убранство. Правитель приказал отреставрировать его, и это было сделано. Хотя, конечно, ничего похожего на прежние росписи не получилось.
Один раз, придя его навестить, Сашка застал дядю молящимся возле старых икон. Тот близко подносил к ним свою большую голову и что-то шептал.
Сам Александр не понимал этого ритуала и воспринимал эти вещи как обычные крашеные доски, вдобавок потрескавшиеся и закопченные. Он понимал потребность верить в то, что есть в мире кто-то добрый и вечный, кто всегда протянет тебе руку и обогреет, но сам в это не верил.
В этот раз его внимание привлекла роспись купола, который нависал над ними на высоте четвертого этажа. Он вспомнил, что дед рассказывал об иконописном каноне. Изображения были действительно лишены перспективы, примерно как на папирусах с фараонами.
Церковный староста, завхоз и сторож Игнат Карпов — широкоплечий лысеющий мужик с красным носом, про которого говорили, что он тоже сын бывшего правителя (пристроившего его сюда), рассказал ему историю реставратора. Этот человек, чьего настоящего имени никто не знал, пришел в Заринск через пять лет после Войны и, назвавшись старцем Никодимом, поселился в избушке на отшибе. Говорили, что он не просто служил, а воевал. То ли на подлодке, то ли в десанте. Поэтому и роспись почти всего потолка храма была соответствующей: бойцы в тельняшках шли в штыковую атаку на чернолицых зверолюдей, у которых из пастей торчали кабаньи клыки. Высокие небоскребы рушились, из окон пламя вытекало, как гной, а среди руин корчились в огне уродливые гады, похожие на червей. Небесно-голубые ракеты и самолеты уходили в грозовое небо. Танки и корабли строем шли через море огня, уплывая прямо за багровый пылающий горизонт. И тут же было страдание мучеников — детей и взрослых с венцами и нимбами, которым художник придал вид наполовину ангельских созданий — светловолосых и в белых одеждах. Последняя часть триптиха — картины из трех частей — была цветущим садом под ясным лазоревым небом. С небес изливались потоки света, принимавшие облик неземных созданий из лучистой энергии. А вместо солнца было огромное сверкающее нечто, охватывающее мир-сад своей короной теплого огня.
Наверно, тяжело было это рисовать в одиночку — раскачиваясь на огромной высоте в подвесной люльке или балансируя на деревянных мостках, как гимнаст под куполом цирка.
Но Сашка в эту последнюю награду и утешение не верил. Он слышал, что сам храм был восстановлен и освящен еще при Мазаеве и тут проходили литургии ему за здравие. Но тогда потолки были просто побелены, и именно при Богданове-старшем он приобрел свой теперешний вид. Добро и зло, свет и тень, всегда сплетены вместе, и в этом правда такой сложной и одновременно такой простой жизни, в которой проще идти в лобовую атаку, чем рассказать кому-то об утрате.
«Мы вернемся. Мы обязательно вернемся. Я найду деда. Найду Женьку! И все у нас будет хорошо. Заживем, как раньше», — говорил он себе и сам понимал, что лжет.
Ничего, как раньше, уже не будет.

— Ты готов? Не передумаешь? — спросил его Пустырник, когда парень пришел на сбор новосформированного отряда, названия которому еще не придумали, но задачу четко поставили.
Воин и пчеловод уже почти поправился, только иногда немного прихрамывал. Но это, как он сказал, было уже навсегда, потому что бородатый сукин сын повредил ему сухожилие на ноге, когда пытался пырнуть в бок. Раны в корпус оказались не такими уж страшными только потому, что командир мстителей был в тот момент в бронежилете. И все равно крови он потерял много, и неизвестно, выжил бы или нет, если б Данилов быстро не примчал его к своим, где тому оказал помощь врач из Киселевки. Тот самый, который нарубил «зеленых» палачей как дрова.
За эти дни Сашка так насмотрелся на хромых, что уже ничему не удивлялся. Могла ли бабушка Алиса видеть будущее? Или это были лишь бессвязные слова? Он не знал.
Три дня он потратил на то, чтоб съездить в Кузбасс, на могилы — на трофейном ордынском трехколесном мотоцикле. Одну общую на трассе и одну возле санатория. Но, придя туда, ничего не почувствовал, кроме холода. Если что-то и остается, то не там, не в земле.
Сашка… хотя, какой к черту Сашка? Александр видел, что за эти недели его собственное лицо в зеркале изменилось. От подростка с наивной искоркой во взоре не осталось ничего.
А вот дядя Женя остался прежним. Все та же насупленная морда и взгляд с циничным прищуром.
— Готов. Не передумаю, — ответил парень.
У себя дома, в необжитой и без уюта обставлено комнате, Александр взял свои нехитрые пожитки. Мачете повесил на гвоздь на стенку со всем почетом. Вместо него взял нож с ножнами из крокодиловой кожи, который снял с трупа ордынца, зарубленного им на втором этаже Замка, лица которого он даже не запомнил.
В свой рюкзак, который он собрал очень тщательно, Данилов положил все, что нужно для жизни в ледяной пустыне. Не взял ничего лишнего, кроме своего дневника. Интересно, что бы сказал о нем сейчас отец?
Свое ружье он тоже не взял.
«Шмотье и ствол не бери, — говорил Пустырник. — Об этом Захар и его интенданты позаботятся. Будем одеты с иголочки и вооружены и снаряжены как заправский спецназ. От нас требуется только умение и готовность рвать врагам глотки».
Дядя Женя был без разговоров назначен командиром готовящейся экспедиции на Урал. Которая в основном имела своей целью разведку и создание форпоста, но этим могла не ограничиваться. Отправиться туда в конце ноября, даже в бесснежную погоду, было сильным риском. Метеостанция Заринска — где собирали данные с шести точек и гадали по ним на кофейной гуще, сообщала, что с восьмидесятипроцентной вероятностью снегопадов не будет еще неделю. За это время они успеют добраться до места назначения. А уже там — на основе допросов, вылазок и радиоперехвата — попробуют установить, ждать ли нового вторжения и, если да, то насколько скоро.
Кто-то из старших сказал, что ничто так не прогоняет тоску, как хорошая месть.
«А может, Захар хочет вооружить нас и отправить подальше, чтоб от нас избавиться? Отправляться в канун зимы очень опасно. Даже с такой техникой, какую нам дали. Впрочем, весной, осенью и летом опасность будет не меньше, просто угрозы будут другими — распутица, микробы, кочующие банды и так далее».
Но это не имело значения. Впереди была дорога. Она встряхнет его, наполнит смыслом его дни. А когда закончится эта — всегда можно начать новую.
Может, смерть действительно была концом боли. Но он пока был жив. И, глядя на рисунок холодных созвездий на небе, думал о том, как сохранит холодную голову. Чью-то голову.